SPOMIN ZA PRIHODNJE Memoirs nekdaj ostarbayterov

O obseg, da so grobovi ne pozabi

Rojen leta 1916 leta. Oče je umrl leta 1921 Yr in mati v času nekotoroe vtorychno umaknil poročen inženir-graditelja Basil Yvanovycha Nadezhdin. Ob koncu leta 1926 Yr materi in očimu je preselil v Harkovu in po okonchanyya semyletky Tuda perebralsya in jaz. Vstop v šolo tovarniško Zavodskiy, znoj on rabfak, znoj v mashinostroitel inštituta, ki je diplomiral v starosti 23 let, v 1939 g
Prorabotav po vseh okonchanyya zavoda v štirih mesecih od rastlin Harkovu "Light Shakhtar" inženir-konstruktor, padec 1939 g, sem bil problem mora biti v Krasnuyu vojske. Ob koncu decembra je prišel v Tomsk in opredelen v 423-in strelkovыy polk, tj v pehotu, in takoj predstavljala v istem šolskem polkovuyu Jr komandyrov.
Schytalos da voynы sibirski voennoho bližini (SybVO) dolzhnы bыt samыmy zakalёnnыmy in vыnoslyvыmy. V zmrzali 40-50 stopinj tri štiri Nedeli smo živeli v šotorih v tajge, je otaplyvaemыh "štedilnik" potekala opravljati svežega zraka, pogosto ustrayvalys Ski perehodы za 200 jardov in Ski raso, in poleti - sorevnovanyya s plavanjem, lehkoy atletika, hymnastyke. Mislim, ker če ne bi fyzycheskaya priprava in šport narava, ki vыrabatыvaetsya pri športnikih, jaz verjetno ne ostalsya v jeseni in pozimi zhyvыh 1941-42 dveletju.
24. junij jutro sem vernulsya v tvojem polka v Tomsk. Mi bыly sobranы otdelnuyu v ukazu pošiljateljice v Kemerovskoe pehotnoe šole povprečno komandyrov. Uznav To je bilo, sem pryunыl. Je bil prepričan, da medtem ko dokončanje šole, zakonchytsya vojna, in mi potem, kot poročnik, lahko pridržijo nadolho predloženi v vojski. Zato reshyl dobyvatsya Pošiljanje spredaj. Istega dne, 24. junija, v post PNSH-2 (pomočnik načelnika štaba on razvedke) sem prispel na postajo. Smo se potopili v otpravyly vahonы in sestave v zahodni smeri. K oktober 42 od povprečne komandyrov od 3. bataljona, vыehavshyh sodelovanje mnoy iz Tomsk, v vrstah je ostala le tri, oktobra 1941, naš 166-g sem dyvyzyya, vhodyvshaya sestava v 19. armade, dobil v manj kot okruzhenye Vyazmoy in prenehala obstajati.

Plaine

10. oktober Zadnjič, ko sem bil vpleten v boj. Moški ranjen v nogo iz pulemeta. Bone je zadelo, a rana je bila zelo hlubokoy ob izhodu propan petnajst centimeter. Sanytarы mi je pomagal, da dobratsya sanchasty, in sem s težavo Natalije peredvyhatsya s pomočjo podobnosti kostыlya, ki sdelaly me iz vej. 11. oktober sem skupaj sodeluje veliko krasnoarmeytsamy drugi pa sta v ujetništvu. Plennыh stroyly v kolonnы in skupaj z sanytarnыmy povozkamy z ranenыmy on Lesnoy drago pod ohranoy otpravlyaly v zahodni smeri. V večernih urah smo okazalys v vasi, ki se nahaja v gozdu. Mi se ne hranijo, razreshyly le ezdovыm konji piti iz vodnjakov. Morosyl dež, jaz pa ukrыlsya od njega, pryzhavshys k shed stene in opyrayas on kostыl. Nenadoma me je nekdo dernul za rokav. Videl sem tako in obernulsya nemetskoho vojak. On, ozyrayas s strani protyahyval me pot in kos kruha.
- Ess, nur scnheller (Kushaiah le pobыstree) - je rekel in ga skrыlsya uhlom skladišče.
V lonec je teplыy drugega in jušna žlica. Kot sem samo oporozhnyl Polucilindar, znova pojavil vojaki so pot in, ulыbayas, vnosa:
- Schmackt gut? (Okusno?).
- Sehr schmackt, danke. (Zelo okusno, hvala) - sem odgovoril. Vojak, ohlyadыvayas, skrыlsya.
Jutranje kolonnы plennыh dvynulys naprej. Najprej lesnыm na cestah, potem - na avtocesti Moskva-Minsku. Na straneh vsako jutro sobota kolonnы chyslennostyu nisem jaz pyatysot MAN S interval 15-20 metrov so prihajali nemetskye avtomatchyky. Plennыh niso vključeni, vendar smo bыly Else ostanki suhih obrokov, ki smo uspely Get, da, kako je padel v ujetništvo. Smo bili zviti Yartseva. V stolpcu mora obstajati ostanovylas na robu neke vrste derevushky za rekreacijo. V derevushke nemetskyh Nekaj ​​vojakov Kopač on armeyskuyu škatle košarico. Uvydev sanytarnыe povozky, dva vojaka in podoshly prykazaly vsi slezt. Ostavshyhsya on povozkah tyazheloranenыh tem takoj ustrelili, velely ezdovыm trupы najemnina, bolj je nekdo derzhalsya na nogah, valjano prysoedynytsya stolp in povozky sprejeti. Stolpec tronulas. Metrov od ceste je pyatnadtsaty nebolshoy domyk pred vrati, da je razmišljal ego pozhyloy nemetskyy ofytser z pystoletom v ruke. On nablyudal s ranenыmy dosegla K avtocesto. Ranenыm, ki je po njegovem mnenju slabo peremeschalys, na strelyal v zatыlok. Ko smo pryblyzylys k, nemu, sem rekel:
- Wir konnen gehen. (Mi lahko skupina sprehodi). Odgovoril ni nič, in po nekaj minutah razdalsya vыstrel. Hromayuschyy več sodelovanja mnoy vojak padel na tla. Opyrayas na kostыl I yzo vseh sil staralsya ne krom, in mislil, da je nevarnost mynovala. Toda, ko avtocesta do pet metrov ostavalos in razdalsya vыstrel in I oschutyl da me nekdo budto dernul s vorotnyk med ramo in sheey. Mhnovenno soobrazyl da nemets strelyal v meni, tselyas v zatыlok, ampak je k sreči ne samo sovsem, in, na dabы ponovno ne vыstrel padel in prytvorylsya ubytыm. Naša stolpec ushla, in dam nobenih dvyhayas kot tudi pogovor slišal od nemtsev bližini. Prymerno skozi čas k se derevushke podoshla drugi stolpec plennыh in raspolozhylas za rekreacijo. Vstal sem in zviti podoshel stolpec. Za moymy Peremeschenye nablyudal Poročnik, opyrayuschyysya in kako sem, samodelnыy kostыl.
- Kolegi, si cheho razlehsya na cesti? - Sprejetje o in mene.
- Dolgikh rasskazыvat, da bolje otoydem še tu naredite tako, da maščevanje, - sem odgovoril.
Moeho novo ime je bilo Aleksej Volkov seznanili v njem tudi, da je bil ranenye metrov. Aleksej obъyasnyl me, kaj ni vse boytsы z ranenyyamy Noh vыderzhyvayut kolonnы tempo in postopoma otstayut. Tisti, ki otstal, rasstrelyvayut. Zato spletu med rekreacijo peredvyhaetsya glave kolonnы.
Kmalu dvynulas stolpec na poti. Kako in preduprezhdal Lesch, smo postopoma začeli otstavat. Da dlytelnoy hodbы začetku bolnega nogo. Ampak trupы zajeziti cesti in na koncu vыstrelы kolonnы prisiljeni dvyhatsya bыstree, preodolevaya bolečine. Pervuyu ustavljanje stolpec sdelala v daljšem časovnem obdobju.
- Smotry na naši smrti je ostala prymerno dvajset metrov - dejal Lesch, ukazыvaya na konec kolonnы. - Naj probyratsya naprej, da še enkrat.
Število sreče, je bilo to predposlednyaya naše "perebezhka." Kmalu smo dosegli tabor na obrobju voennoplennыh Yartseva.
Land ploschadyu Nekaj ​​polja v istem hektarov avtostradы ohorodyly bodečo provolokoy. Znotraj yzhorody - nekaj postroek skladskoho tip, na robovih - stolp z pulemetamy. Plennыe raspolahalys posredy terenu ukrыvayas v naspeh jame vыrыtыh. V večernih urah smo pokormyly chechevychnoy balandoy vыdaly in eno švedske. Ker bi to naredili, povečalo na področju tabora na plennыh poputnыh stroji drugim otpravlyaly v kampu. Leshu in me poslal v kamp pod Smolensk. Semnadtsat plennыh razmestylys v zadnjem delu stroja. Komandoval nam niso ofytser. Ko se na spletu v nekotoroe času otluchylsya in nemets-voznik Dostal, ker po 3 kruha kristalov sydenyya in protyanul nas.
Smolensk Camp, kjer smo prišli zvečer, in kot yartsevskyy, je peresыlnыm. Za naslednji dan zjutraj smo nakormyly balandoy z rezinami kruha in otpravyly postaje. Je potopila v gondolo in se odpeljal na zahod. Težko je reči, koliko Man To je bilo v poluvahone vse, vendar hkrati ne more sedeti, in še veliko stala. V Puti nas vodile, ne poyly. Ko opravlyatsya v lesenem podu sdelaly otverstyy par, vыlomav tajne s pomočjo nožev. Še posebej močno, da je bila tema, ni nekdo, Natalia ves čas stoji. Leshe in jaz srečo, ki ga upravlja ustroytsya daleč od dыrky v anketi, lahko pride do áûëî prysest. Do konca dneva položajih prispeli v Minsku in prvič sdelal kratkovremennuyu ustavljanja. Naš avto nahodylsya dvajset metrov v tem stolpcu vodoprovodnoy. To je áûëî muchytelno - vydet število vode in ni možnosti ymet napytsya. Ne vыderzhav, eden plennыh vыskochyl od poluvahona in pobezhal z dvema stolpcu Pot k, ampak tukaj je ubil.
Jutro sleduyuscheho dan smo prispeli v Vilniusu, ter opoldne - v litovskem mestu Alytus nebolshoy, kjer je velika nahodylsya statsyonarnыy Camp voennoplennыh.
Imamo v vojašnice z Leshey za povprečnega komsostava - hlevi, kjer je na tleh cementa, premazi solomoy, p-pechkoy "burzhuykoy" v sredini, v bližini razmestylys ljudi chetыrehsot. Pryblyzhalas zima v vojašnici To je bilo hladno. Nemtsы vыdaly pylы in toporы in razreshyly rubyt razcepi predelamy tabora. Эtoy rabotoy v spremljavi varstva zanymalys najbolj zdravo. Ko toplota začel "peči" je teplee, a ne NAMS. Prehrana, da je bil zelo skudnыm: Dnevno kruh kristalov znotraj pozelenevsheho na shesterыh, êàæäîìó - Polucilindar trave čaj zjutraj, popoldne - velika zajemalka balandы, večerja - enkrat travyanoy čaj. Balanda sostoyala iz vode in edva promыtыh neochyschennыh in zelenjava: kapustы, kartoshky, bryukvы. Kotli mыlys slabo, in tukaj balandы Shell nepryyatnыy vonj, vendar holodnыe plennыe prohlatыvaly svoy portsyy mhnovenno. Zaradi lakote, mraza, ran in bolezni umrljivost med plennыh uvelychylas. Mi je Leshey preveč začel teryat sile. Nato nas je rešil, tako da glava lahernoy polytsyy slomalys ura, on pa yskal med plennыh chasovschyka. Lesch v vojski delal kot poveljnik chasovыm. Za uspeshnыy ur popravila emu je predstavil Two hlebec kruha in očisti kuhinjo opredelyly kartoshku. Za svoje delo čistejše STA Napredno balandы polcilinder in bi lahko prišli v obravnavo vojašnice kartofelnыe. Lesch nashel nekje v smeti float staruyu. Mi podrgnil zdravljenjem nevtronov in zapekaly na štedilnik.

Na Camp hospytale

Plennыh zaedaly uši, začel sыpnoy vročino. В конце ноября заболел и я, и меня определили в тифозный барак лагерного госпиталя. В госпитале больные лежали на голых металлических сетках кроватей, матрацев и других постельных принадлежностей не было. Тиф я перенес сравнительно легко, хотя и не получал никаких лекарств, очевидно благодаря сделанной в армии прививке. Но организм ослабел, и меня мучил голод, а связи с Лешей не было. Лагерный госпиталь обслуживали советские врачи, тоже военнопленные. Однажды утром в бараке появилась женщина-врач. Это была Лидия Петровна (фамилию не помню), спортсменка из лыжной команды СибВО, с которой я вместе участвовал во всеармейских соревнованиях в Москве. Она тоже узнала меня и со следующего дня приносила сама или передавала через других врачей густую баланду (врачей кормили лучше), а иногда и кусок хлеба. В начале января Лидия Петровна пришла в комнату, где я лежал, и кроме баланды и хлеба дала каждому по кусочку сала, которое удалось раздобыть у местного населения.
Меня собирались уже вернуть в офицерский барак, но начался голодный понос. Я очень быстро терял силы. Лекарств не было. Спас меня Леша, которого по моей просьбе отыскала Лидия Петровна. По совету одного старика из нашего барака он раздобыл на полицейской кухне кости, пережег их на барачной “буржуйке” и истер в порошок. Я стал принимать регулярно этот порошок, питаясь только сухарями и кипяченой водой. Их мне каждый день приносил Леша, выменивая хлеб на мою порцию баланды. Через несколько дней понос прошел, и снова начало мучить чувство голода. Лидия Петровна сама заболела тифом, и помочь не могла.
Я и мои соседи по палате мечтали о еде во сне и наяву.
На улице летали голуби и часто садились на наш подоконник, заглядывая в окно.
Молоденький солдат Витя из брезентового ремня надергал нити, сплел веревки, сделал петли и разложил на подоконнике. В качестве приманки положил несколько крошек хлеба из своего скудного пайка. Но голуби склевывали крошки и улетали. И все же как-то утром в петлю попал голубь. Голубь с трудом держал голову, крылья его обвисли, видно попытки вырваться из петли отобрали у него последние силы.
— Э, брат, так ты ведь тоже доходяга, как и мы. Тебя убивать жалко, попробую тебя подкормить, — сказал Витя, осмотрев птицу.
Все согласились с ним. Мы решили не съедать голубя и начали подкармливать его, делясь с ним крошками хлеба. Голубь очень привязался к Вите. Он жил на его койке и грелся, прижавшись к нему. Витя очень страдал от болей в животе, состояние его ухудшалось, и в один из вечеров он умер. Утром по баракам и госпитальным палатам собирали тела тех, кто умер в течение суток. Когда пришли к нам, обнаружили лежащего на полу мертвого голубя. Птицу положили Вите на грудь и унесли их обоих.
У меня начали опухать от голода ноги, появились отеки на лице. От длительного лежания на металлической сетке на спине продавились ее отпечатки. И Леша принес печальные новости. Он вступил в пререкания с лагерным полицейским, избившим работника кухни, за что был избит и изгнан из числа чернорабочих. Мы лишились дополнительного питания.
У литовских крестьян
Не знаю, что было бы со мной, если бы в мою судьбу снова не вмешалась Лидия Петровна. Она очень легко перенесла тиф, вероятно, тоже благодаря армейской прививке, и, выздоровев, сразу же навестила меня. Увидев, как я распух, сказала:
— Нужно вас спасать. Попробую включить вас в число тех, кого направляют к крестьянам.
Попасть к крестьянам было мечтой всех пленных, но больных — несбыточной. Я попросил Лидию Петровну позаботиться и о Леше. Вечером она привела его ко мне и дала задание привести себя за ночь в порядок. Ножницы мы взяли у Лидии Петровны, а бритва у нас была своя. Утром следующего дня Лидия Петровна привела нас, постриженных и выбритых, в лагерную канцелярию, где проходила передача пленных крестьянам. В помещение заводили десять очередных пленных и выстраивали в одну шеренгу. Литовцы по очереди заходили и выбирали себе работника, стараясь выбрать наиболее здорового и сильного. Мы с Лешей стояли рядом, втянув животы, чтобы казаться стройными и здоровыми. Никто из присутствовавших крестьян не взял больше одного работника, и нам с Лешей пришлось расстаться. Ко мне подошла небольшого роста литовка лет пятидесяти, улыбаясь, взяла меня за руку и подвела к столу, где оформляли документы. При этом она сунула оформителю солидный сверток. Мы вышли за пределы лагеря. Мне не верилось, что я иду без сопровождения автоматчика.
Так в начале марта 1942 г. я попал в работники к Доминикасу Маславскасу и его жене Аготе. А из лагеря меня забрала сестра Аготы Юлия. Доминикас, Агота и их дети Янина, Юлия, Пятрас, Она и Бронис жили на хуторе Мецюны. Но так как их дом в начале войны сгорел от попавшего в него снаряда, они временно поселились в лесничестве вместе с семьей лесника. В семье Маславскасов никто не знал русского языка, а в семье лесника все довольно хорошо говорили на русском, и это мне очень помогло, пока я сам не научился немного говорить и понимать по-литовски. По прибытии в дом лесника первым делом решили меня вымыть и постирать мою одежду. Во время мытья выяснилось, что я не упитанный, как это казалось с первого взгляда, а опухший от голода. Узнав об этом, хозяева мои сказали, что ни о какой работе не может быть и речи, пока я не окрепну. Агота даже всплакнула и приготовила мне яичницу с салом и другую жирную еду. Я помнил, что было со мной после куска сала, и уже знал, что после длительного голодания человек может даже погибнуть, если переест. Через “переводчиков” мне удалось объяснить хозяевам, что недели две мне можно есть только постную пищу. Ходил я медленно, пошатываясь, голова кружилась, но день за днем чувствовал себя лучше и лучше. Хозяева относились ко мне не как к работнику, а как к своему сыну. Все Маславскасы, кроме маленького Брониса, были заняты какой-нибудь работой. Мне не поручали никакой работы, только кормили и всячески обо мне заботились, но я чувствовал себя нахлебником, и меня мучила совесть. Поэтому я помогал их младшей дочери школьнице Оне в изучении математики и рисования, а она обучала меня литовскому языку. Потом начал носить воду из колодца, рубить дрова, постепенно втягиваясь в работу.
Я уже многое понимал по-литовски, мог сам говорить, и из Георгия превратился в Юргиса. Хорошие отношения сложились у меня с лесником. Он часто по вечерам приглашал меня к себе. Как-то в середине апреля у лесника собралась компания пожилых литовцев. Я и военнопленный Петр, работник лесника, проходили мимо веранды, где сидели хозяин и гости, и нас тоже позвали в компанию. Усадили за стол и начали расспрашивать о жизни при советской власти. Мы рассказывали, стараясь обходить отрицательные факты, было стыдно и обидно представлять свою страну в неприглядном виде. Я спросил у одного из гостей, пожилого крестьянина:
— Господин Мергялис, скажите, пожалуйста, почему литовские крестьяне так хорошо относятся к нам, советским военнопленным? И ксендз в костеле призывает прихожан помогать военнопленным.
— А потому, Юргис, что русский — наш брат. Когда-то, еще при царе Николае у меня было много русских друзей, с которыми я вместе служил в армии. Ваши политруки и комиссары пришли к нам и многих безвинных тружеников сослали в Сибирь. Но в том, что они сделали, ваш народ не виноват. И Бог у нас один, что у русских, что у немцев, что у литовцев.
После Пасхи приступили к полевым работам. Окончив семилетку, я год работал в колхозе у себя на родине в Богуславе. Умел ухаживать за лошадьми, пахать, сеять, бороновать, косить. Поэтому значительную долю работы взял на себя. Хозяева мои были очень довольны и старались кормить меня получше. После сева приступили к строительству дома взамен сгоревшего. Но тут пришли тревожные новости: пленных стали возвращать в лагерь. Мы с другими работниками-пленными решили бежать, но я не хотел этого делать, не поставив в известность хозяев, чтобы их не подвести. Моих знаний литовского было недостаточно для серьезного разговора, и я попросил старика Мергялиса быть переводчиком. Мергялис считал, что бежать опасно. Нужно пройти через большую территорию, занятую немцами, а в каждой деревне есть полицейские, и они могут нас выдать. Мой хозяин Доминикас предложил спрятаться у него и жить тайно, сколько потребуется. Но я и еще трое пленных, работавших на соседних хуторах, решили все же бежать и пробираться через линию фронта к своим. В дорогу меня собирали хозяева, готовили еду и самые необходимые для походной жизни предметы. Но бежать нам не удалось. За три дня до намеченного побега утром во двор Маславскасов въехала повозка с двумя литовскими полицейскими. Они приказали хозяевам отвезти меня в лагерь. Агота и Она заплакали, а Доминикас молча пошел запрягать лошадей в повозку. Меня увезли из ставшего мне родным семейства. Всю свою жизнь Агота говорила, что у нее не пять, а шесть детей, шестой ребенок — я, Юргис. Мы встретились снова только через четырнадцать лет. Много лет после войны у меня не было возможности поехать в отпуск, мы с женой свои отпуска “продавали”, так как начинали семейную жизнь на голом месте, и нужны были деньги на одежду, мебель, еду, а пока были живы мои бабушка и мама, мы еще и им помогали. Впервые мы использовали отпуска для отдыха только в 1954 г. А летом 1956 г. я с женой и дочерью поехал в Литву. Разыскал хутор Мецюны. Вышел из машины и пошел к дому, не зная, кого там найду. В дверях появилась женщина, с удивлением вглядываясь в приближающегося человека. Вдруг она всплеснула руками и вскрикнула: “Юргис!?”. Это была старшая дочь Маславскасов Янина. С тех пор мы поддерживали дружеские отношения семьями, ездили друг к другу в гости, переписывались и считали, что мы не просто знакомые, а родня.
Но это было потом, а тогда, в июле 1942 г. я снова оказался за колючей проволокой.

На шахте “Карл Александер”

Prymerno deset dni smo prykazaly Getting veschy, postroyly, pereschytaly in prinesel na postajo. Bili so obloženi sestavo od zaprtih vagonov. Mi vыstroyly 40 Človek pred vozilom, ki kazhdыm prykazaly razdetsya slozhyt in oblačil. Smo ostali v predalih in natelnыh rubashkah. Snyatuyu oblačila potopila v stroje in uvezly, in začel vыdavat V vrniti novo, sbrasыvaya vsi v avtu, po številu ljudi. Nastavite sostoyal iz jakne, hlače in natelnoho Belle. Oblačila je trofeynaya, zahvachennaya v Polyakov, frantsuzov, venhrov. Naš avto je bil predposlednym na oblačila za vse ni bilo dovolj za nekoga, in čas odhoda je podoshlo sestavo. Smo se odpeljali na dnu vahonы Belle in vlak tronulsya. Mi proehaly Varšava, Berlin in prispel v Neybranderburh. Plennыh vыstroyly v stolpcu na pryvokzalnoy trgu in pod ohranoy avtomatchykov vodi v mesto. Vrsta polurazdetыh ljudi je uzhasen. Zhenschynы plevaly nam vsled in otvorachyvalys in shvыryaly boy na vse nas, to je bilo nekaj v rokah. Konvoyrы prestopniki je dejal: "Tukaj je, Rdeča armada, smotryte." Ko sedaj na TV sprejemniki pokazыvayut včasih, kot po Moskvi so plennыh nemetskyh vojaki, in za njimi Ehal polyvalnыe stroji in mыly Street, spomnim našo "pohod" skozi Neybranderburh.
Ohromnыy nahodylsya kamp na obrobju mesta. Voennoplennыe iz različnih držav bыly otdelenы prijatelja na drugo najvišjo ograjo provolochnыm. Po sanobrabotky, nazadnje vыdaly oblačila. Me dostalas polskaya plašč, jakno venherskaya, sovetskye komsostavovskye hymnasterka in hlače, kapa in krme frantsuzskaya LESENE čevlje namesto čevljev. Na hlače nazaj, prsi in kolena Bella kraskoy bыly sdelanы napisi "SU" (Sovjetska zveza).
Vse razen Sovjetske voennoplennыh, ezhemesyachno STA uvesystыe posыlky tako mednarodno pravo Krasny križ in nekateri - in še vedno od doma. Zato chuvstvovaly sami neploho in celo yhraly v odbojki. Naši Prehrana, da je bil zelo skromnыm, vendar znachytelno boljše kot v 1941 g Sovetskye plennыe To je bilo v kampu, ki je zaderzhyvalys otpravlyaly nebolshymy stranka različnih delu. Doshla čakalne vrste in se mi. Jaz prostylsya z Alesha Volkovыm v tem trenutku za vedno, in je bila sprejeta na Baэsvayler Poselok, v katerem ste nahodylas rudnik "Charles Alexander". To je velik áûëî Enterprise, razen kadar je rudnik deloval kot tovarniški obohatytelnaya pechy koksovыe in proizvodnji benzena. Na območju rudnika, ohrazhdennoy Najvišja ograja stala vojašnice, ohrazhdennыe Advanced. They soderzhalys okolici osem Sovjetske voennoplennыh.
Na koncu je bil avgust 1942 g me prysvoyly številko 715 in raspredelyly za delo v rudnik zaboyschykom. Podъem na polovici šest, roll, in zavtrak pošiljateljice v konvoju valjani gredi. Zaboyschykam naloga je, da se nasloni. Uredba je bila nameščena - Sedem pohonnыh zakol metrov na izmeno. Če do konca zaboyschyk smenы ni uspeval vыrubyt norma dolzhen je delo, še ni vыpolnyt. Zato smo podnymalys "zgoraj" samo ure v družinskem jedilnico in dlytelnoe časa ni videl sonce. Zvečer večerja in po obveznem roll sva padla na pogradu in mhnovenno zasыpaly. V nedeljo - vыhodnoy. Кроме еды все мы получали ежемесячно по семь немецких марок, но на них была надпись: “Только для русских военнопленных”. На эти деньги можно было приобрести нитки, пуговицы, лимонад, которые периодически продавались в лагере, но не более.
От работы в полусогнутом состоянии начала болеть и опухать раненая нога, работать под землей мне стало тяжело. Выручил земляк из Харькова, тоже пленный. Он работал на шахте слесарем, и мастер его очень ценил. Василий сказал мастеру ремонтного цеха, что в лагере есть хороший слесарь. Слесарей не хватало, и меня забрали в цех. В фабрично-заводском училище при Харьковском электромеханическом заводе (ХЭМЗ), где я учился до поступления в институт, обучали очень хорошо, и я действительно владел несколькими рабочими специальностями.
Меня перевели в ремонтный цех и определили подручным к слесарю Францу Шонджену, спокойному доброму человеку лет сорока. Он делился со мной своим обедом, но серьезной работы не давал. Однажды Францу поручили изготовить колено крупного шахтного воздухопровода. Шаблон, по которому делали выкройку, был утерян. Франц дважды делал новую выкройку по своему соображению, но неверно. Найдя большой кусок картона, я при помощи линейки и большого циркуля сделал выкройку и, дал ее Францу. Франц взял мою выкройку и, убедившись, что она правильная, сказал:
— .Точно! Как ты это сделал? Научи меня.
После этого он общался со мной, как с равным. Узнав, что с Францем работает “умный русский”, ко мне начали обращаться за помощью молодые рабочие, которые учились в вечерних технических школах типа наших рабфаков. Я помогал им решать задачи по сопромату и технической механике. Остальные слесари и токари из числа пленных тоже не уступали немцам по квалификации.
Однажды утром, когда охранники привели нас из лагеря в цех, я увидел стоящего у верстака задумчивого и грустного Франца.
— Над чем задумался? — спросил я.
— Да вот, повсюду пропаганда и вранье. Нам все время толкуют, что русские — дураки, неполноценные. А я работаю с тобой уже почти два месяца и не вижу, чем ты хуже меня и других наших рабочих. Почему мы должны стрелять друг в друга?
Чем дольше работали вместе военнопленные и немцы, тем больше последние начинали понимать, что мы — такие же люди, как и они. Соответственно изменялись и взаимоотношения. В цехе был сварщик Гарри Вахтер. Он особенно сочувствовал военнопленным. Ежедневно Гарри приносил из дома бутерброд и поочередно отдавал его кому-нибудь из нас.
Наступил 1943 г. Однажды в начале февраля нас привели на работу, но в цехе шел траурный митинг в связи с разгромом армии Паулюса под Сталинградом. Выступал представитель нацистской партии. Он призвал немцев сплотиться для победы, обещал, что скоро появится новое оружие возмездия, и сообщил, что армия должна пополняться новыми солдатами, и пусть никто не удивляется, если на шахту придут работать немецкие женщины. Последнее сообщение вызвало недовольство рабочих. Услышав довольно громкий ропот, докладчик сказал:
— Вы возмущены тем, что наших женщин призывают на производство, чтобы помочь родине в трудную минуту. Я был на фронте, и у меня есть сведения, как помогают своей родине русские женщины. Они безропотно роют противотанковые рвы, работаю на шахтах, заводах и полях. Вот с кого следует брать пример.
Примерно в середине апреля сержантский состав лагеря зарегистрировали и сказали, что повезут в соседний лагерь. Я тоже попал в число тех, кого зарегистрировали. В большом лагере возле бельгийской границы собрали несколько сотен военнопленных с разных предприятий. Нас сразу же повели в столовую и сказали, что есть можно, сколько влезет. Обед из трех блюд был очень вкусным, и мы с жадностью набросились на еду. После обеда нас привели в большой зал, где за столом сидел немецкий полковник и люди в гражданской одежде. Один из гражданских открыл собрание и сообщил, что он — бывший майор Красной Армии, добровольно сдавшийся в плен. А сдался он потому, что не намерен защищать власть большевиков. Таких, как он, много, и они решили бороться за свободную Россию — без большевиков. Возглавит эту борьбу бывший советский генерал Власов, также добровольно сдавшийся в плен. Немцы помогут и дадут оружие. После вступительной речи майор предложил всем желающим бороться за свободную Россию подойти к столу и записаться. После длительной паузы подошел один из пленных. Записалось еще несколько человек, потом наступила пауза.
— Пусть они пойдут еще поедят и подумают, — сказал полковник.
Мы пошли в столовую, но есть уже не хотелось. Появились агитаторы, одетые в форму Русской освободительной армии (РОА). Они рассказывали о том, какая у солдат этой армии хорошая жизнь. После перерыва в РОА записались еще несколько человек. Немецкий полковник был очень недоволен такими результатами, а нас поздно вечером вернули в шахтный лагерь. Через какое-то время мы с товарищами решили бежать.

Побег

Я очень доверял Гарри Вахтеру, с которым подружился, и решил посоветоваться с ним.
Гарри, выслушав меня, сказал, что вполне нас понимает, но затея очень опасная. Чтобы нам добраться до своих, нужно пройти всю Германию и еще несколько стран, и вряд ли это возможно. А вот стать остарбайтерами вполне реально. Товарищ Гарри рассказывал ему о случаях, когда военнопленные бежали из лагерей и “прибивались” к остарбайтерам, но гарантии, что у нас это получится, не было. Гарри пообещал оказать нам посильную помощь в подготовке к побегу. Мы втайне изготовили котелки, ножи и другие, нужные в дороге вещи, насушили сухарей, на обувь вместо деревянных подошв пришили подошвы из кусков транспортерной ленты. Гарри принес подробную карту, компас, несколько стареньких штопаных рубашек и несколько кусков непромокаемой ткани типа дерматина. Все вещи мы прятали на дровяном складе.
В конце мая на шахту прибыли 30 новых пленных, и чтобы освободить для них место в бараке, нас перевели в пустой гараж, примыкавший к ограде лагеря. Так что при побеге нужно было преодолеть на одну ограду меньше. Но дверь гаража выходила во двор шахты, и на ночь нас запирали, а ключ хранился в помещении, где жила лагерная охрана. Одному из нас удалось пробраться в помещение охраны и сделать отпечаток ключа на кусочке мыла, и мы изготовили дубликат. Кроме того, нам пришлось похитить из цеховой кладовки синие спецовочные комбинезоны, так как бежать в клейменой одежде было бессмысленно, любой бы сразу понял, что мы беглые советские военнопленные. Комбинезонов в кладовке было очень много, и пропажу никто не заметил.
Бежать решили в ночь на 22 июня, через два года после начала войны. Бараки, огороженные забором, и стоящий рядом гараж ночью охранялись часовым, который непрерывно патрулировал эту территорию. Мимо дверей гаража он проходил каждые 8-10 минут. Мы должны были уложиться в 8 минут, пока дверь гараж скрыта от часового.
Была моя очередь работать в ночную смену, и таким образом я оказался вне гаража. Во время последней дневной смены я попрощался с Гарри Вахтером. На прощанье он дал мне зажигалку, несколько коробок спичек и торбочку с солью. После того, как мимо шахты прошел ежедневный одиннадцатичасовый поезд, я, как было условленно, дождался, когда часовой прошел мимо двери гаража и скрылся за углом, и подал сигнал зажженной спичкой. Дверь гаража открылась, и из нее вышли трое. Мы переоделись на дровяном складе, спрятали под дровами лагерную одежду, взяли свои припасы, перелезли через ограду шахты и устремились на восток.
По совету Гарри, на случай, если нас задержат, мы решили выдать себя за остарбайтеров и назваться другими именами. Так я стал Сергеем Царенко, взяв себе имя и фамилию своего богуславского товарища детства.
В лагере уже были две неудавшиеся попытки побега. Беглецы отходили от лагеря на 5-6- километров и днем останавливались на отдых. Их ловили, избивали и отправляли в концентрационный лагерь. Поэтому мы решили в первую ночь уйти от лагеря не меньше, чем на двадцать километров и остановиться на дневной отдых в безлюдном месте. Как вести себя в пути, нам подсказал Гарри. Германия — не Россия и не Украина, где расстояния от селения до селения огромны. В Германии они редко превышают пять километров. Кроме того, все луга, где пасется скот, разгорожены проволокой на небольшие участки. Быстро перемещаться можно только по дорогам между селениями, а если идти в обход, то придется все время перелезать через проволочные ограждения. Тем не менее, в первую ночь мы отошли от лагеря не менее чем на двадцать километров. Как только начало светать, остановились на отдых посреди пшеничного поля и сразу уснули. Проснулись в полдень, подкрепились сухарями и огурцами, сорванными по дороге, и снова улеглись, ожидая темноты.
Мы старались обходить попадающиеся на пути поселки, но однажды ночью рискнули пройти через маленькое селение и увидели у забора одного из дворов стоящие на улице бидоны. В них было молоко — немецкие фермеры выставляли бидоны за ворота, а по утрам их увозила машина молокозавода. Сухари наши закончились, другой еды не было, поэтому нам пришлось заходить иногда в селения и отливать понемногу молоко из бидонов, а также собирать на огородах морковь, картофель, огурцы, а на полях — колоски.
Примерно на двадцатый день нашего путешествия мы остановились на дневку в лесу. Неожиданно увидели на тропинке парня и девушку метрах в трех от нас. Вдруг я услышал, как парень спрашивает девушку:
— Галю, то ти завтра прийдеш?
Услышав украинскую речь, я так обрадовался, что выскочил из кустов, позабыв о всякой осторожности, и очень напугал своих земляков. С трудом нам удалось их успокоить и убедить, что мы не причиним им никакого зла. Оказалось, что парень и девушка — остарбайтеры, работают на кирпичном заводе, а живут в бараках неподалеку. В Германии они недавно и подробностей о жизни остарбайтеров знают мало. Галя предложила привести бригадира, который в Германии давно. Сказала, что он свой человек и нас не выдаст. Минут через двадцать она вернулась, с ней был парень лет двадцати пяти. Он рассказал нам о жизни, правах и обязанностях остарбайтеров в Германии. Перед тем, как мы расстались, наши новые знакомые принесли из барака кусочки материи, на которых белыми буквами на синем фоне было написано “OST”, чтобы мы пришили их на свою одежду.
Чем ближе мы подходили к Рейну, тем чаще встречались населенные пункты, их приходилось обходить. Мы приближались к промышленной зоне, которая усиленно охранялась, и продвигаться становилось все труднее. На тридцатый день после побега мы решили переждать день в пшеничном поле, возле ручейка. Подкрепившись овощами, уснули, и были разбужены яростным лаем маленькой собачонки, стоявшей над нами. Когда мы поднялись, она залаяла еще яростнее, а со стороны ручья появилось несколько мальчишек. Увидев нас, они закричали и побежали в сторону поселка. Мы схватили свои вещи и бросились убегать вдоль ручья. Вскоре, оглянувшись, увидели, что за нами бежит много людей. Раздавались крики “Halt!” (Стой!) и выстрелы. Чтобы нас не застрелили, решили остановиться. Окружая нас, немцы медленно приближались. Их было не меньше пятидесяти, в том числе полицейский и два солдата. Несколько бауэров вооружились охотничьими ружьями. Как потом я понял из их разговоров, из-за одинаковых комбинезонов немцы издали приняли нас за экипаж сбитого американского самолета.
Но мы договорились притворяться, что совсем не понимаем немецкий язык. Тогда ко мне подошел бойкий немец и, ткнув себя пальцем в грудь, сказал, что он немец. Потом ткнул пальцем в меня и начал перечислять национальности: англичанин, француз, русский… Когда он дошел до украинца, я радостно воскликнул:
— Да, Украина!
Таким же образом установили, что двое из нас украинцы, а двое русские.
Нас привели в поселковую полицию и заперли в сарайчике. Через некоторое время к сарайчику подошел парень и на украинском языке сказал:
— Хлопці, після обіду вас будуть допитувати, а я буду перекладачем. Не бійтеся, якщо щось наплутаєте, я перекладу так, як треба.
Меня вызвали на допрос первым. Я придерживался придуманной нами легенды:
— Дома, в оккупации, мы жили не богато. А нам все время рассказывали, что те, кто уехал в Германию, хорошо там живут и хорошо зарабатывают, имея специальность. Я квалифицированный слесарь, решил добровольно уехать в Германию. Но здесь меня использовали, как чернорабочего при ремонте железнодорожных путей. Жили мы в очень плохих условиях и поэтому решили уйти домой.
— А знаешь ли ты, что до твоего дома около трех тысяч километров? Думали ли вы о том, что будет, когда вас поймают?
Я выразил удивление таким большим расстоянием до Украины и сказал, что мы надеялись, если нас и поймают, то отправят работать по специальности.
После допроса нас снова заперли в сарайчике, а потом объявили, что утром отвезут в Эускирхен на биржу труда. На следующий день нас сдали на биржу труда, а через несколько часов за нами на машине приехал немец. Он привез нас в небольшую деревню Фуссем, состоявшую из нескольких десяков домов. В Фуссеме была церковь, женский монастырь и фабрика сверлильных станков фирмы “Петер Гирардс”, куда мы и были направлены. Но в Фуссеме оказались только Борис, Петр и я, а Александра, который совсем не знал слесарного дела, направили куда-то в другое место.
Среди остарбайтеров в Фуссеме
Разместили нас в деревянном бараке рядом с фабрикой и выдали постельные принадлежности: тюфяк с подушкой, простыни и одеяло с пододеяльником. В бараке, кроме нас, размещалось еще шестнадцать человек — один 45-летний инженер строитель и пятнадцать юношей из Харькова, Ростова и Донбасса в возрасте от 16 до 20 лет. Шефствовал над нами пожилой немец Йоган. Ночью он нас охранял, а днем появлялся периодически для решения бытовых вопросов. Рабочий день длился двенадцать часов, с семи утра до семи вечера. В субботу работали до двенадцати, а в воскресенье отдыхали. Еду для нас готовила повариха-немка, но для нас ее было маловато. Хорошо, что вокруг монастыря, завода и вдоль дорог росло много фруктовых деревьев, и недостаток в еде мы пополняли фруктами. В пределах деревни остарбайтеры могли перемещаться свободно, но чтобы посетить ближайший город, расположенный примерно в ста километрах, нужно было брать разрешение в полиции. В ближайшие поселки ходили с разрешения нашего охранника Йогана. Так как в Фуссеме полиции не было, нас опекали двое полицейских из Мехерниха. Они поочередно приезжали на велосипедах и контролировали нашу деятельность. Один из них, старик лет шестидесяти, беседовал, спрявлялся о здоровье, расспрашивал о жизни и уезжал. А второй, сорокалетний, постоянно читал нотации и сообщал, какие нас ждут наказания в случае нарушения правил поведения. Нас он предупредил, что если мы вздумаем еще раз бежать, то будем пойманы и отправлены в концлагерь.
После выполнения пробных заданий нам присвоили первые разряды. В Германии у слесарей их было тогда три, первый — самый высокий. Но мы недолго прожили в Фуссеме втроем. Еще во время побега Петр поранил ногу, в Фуссеме он попал в больницу, ему сделали операцию, но спасти не смогли. Петр умер, похоронили его здесь же на местном кладбище. Через некоторое время мы узнали через других остарбайтеров, что недалеко от нас в Мюнстерайфеле появился новый остарбайтер, по описанию похожий на нашего Александра Нефедова. В выходной мы отправились с Борисом в Мюнстерайфель, зашли в барак. Один из остарбайтеров сидел к нам спиной и брился. это действительно был наш Саша.
Каждую пятницу мастер цеха приносил к нашему рабочему месту аванс, а в конце месяца производился полный расчет. Чистыми деньгами я получал 70 марок в месяц. Марки были настоящие, но купить на них без карточек еду или одежду было невозможно. Наша же одежда сильно износилась, кроме того приближались холода. Через девушек-остарбайтеров, работавших в монастыре, мы узнали, что там живут немцы-беженцы. Они находились на полном государственном обеспечении и часто, чтобы иметь деньги, продавали свою одежду. Мы купили у беженцев костюмы и пальто. Белья у нас не было, но, вспомнив опыт жизни на шахте, среди обтирочных материалов, которые привозили на фабрику, мы нашли трусы, манишки и даже цилиндр, правда, помятый. Так что мы даже сфотографировались на память в новых костюмах, в цилиндре и с трубкой.
В конце августа нам с Борисом выдали аусвайсы с нашими фотографиями и отпечатками пальцев. Там были указаны фамилии, имена, которыми мы назвались, когда нас поймали, год рождения, национальность и место работы. Мы снова отправились в гости к Саше и после обеда пошли в лесок поговорить без посторонних. Так был выработан еще один план побега.
Полиция выдавала Саше разрешения на поездки в отдаленные города, и он мог ездить туда на базары. Скупал часы, некоторые другие вещи, а потом их перепродавал. У него скопилась значительная сумма марок, и он решил потратить их на покупку для нас приличной одежды, чтобы не вызывать подозрений. Мы узнали, что такую одежду можно купить на черном рынке в Кельне или Весселинге. Саша стал ездить на базары и в конце сентября сообщил, что все готово к побегу. Но неожиданно он сломал ногу и только через четыре месяца снова смог ходить, опираясь на трость.

Второй побег

Aprila 1944 smo se spet govorimo o g pobeg. Vendar smo z Borisom o invazivnih vedno ni vыdavaly dovoljenje za dalnye poedky in Sasha zlahka razovыe dovoljenje za vыezd drugim v mestnem radiju 200 kilometrov.
Mi nametyly pobegniti na prvo nedeljo maja. Reshyly Odprite svoy planы dekle Nadia. Ona se je rodil iz Belo Cerkev, nekaj nedaleč od Bohuslav, kjer Moe opravil otroštvo. Nadia delal v samostanu, pomohala nas za čiščenje svoj čas za nakup oblačil in pomagal pripraviti izdelke na poti. Imamo naslove uh rodnыh ampak hej napisal naš naslov, in se strinjal, da je prejšnja nekdo popadet na družine, družine soobschyt na usodo drugih. Tudi smo se dogovorili, da bo cesta poslali Nadia z Razglednice z informacijami o sebi v ynoskazatelnoy obliki. Kartice, da bi morali podpysыvat imena Nadynoy dekle Glasha, ki bo tudi delal v samostanu, ampak zaradi nachavshehosya v nee tuberkuloze je otpravlena DOMO v Belorusijo.
V techenye Nedeli smo z Borisom podhotovylys k, otъezdu in v soboto, je neobhodymыe veschy, ki otpravylys v Myunsterayfel k, Sasha Nefedova. V njem je bil kovček, kjer smo prekinili Izdelki v meni in Boris - nebolshye ryukzachky. Vstopnice za železniške Sasha dal vsem. V meni in Boris To je bilo za 200 znamk ter osnovne vsote denarja - v Sasha. Boris in sem bыly odetы v kostyumы in lehkye plašč in beretы. Na krilu Sasha je namesto áûëî letnee premažemo z barhatnыm vorotnykom in Chernaya klobuk, ki je velik dežnik trsa in dovershenye Skupaj - točkami zatemnennыmy očala. Veroyatno, zato za vklop Sasha ne obraschaly polytseyskye pozornost, ko so na ezdyl on Hermanyy.
Ur v šestih večerje smo skalnih na vlaku in prišel v Bonnu, kjer dolzhnы bыly bi eno presajenih na berlynskyy vlakom. S ego Prikhoda ostavalos blizu dve uri, in sva šla ven na področju pryvokzalnuyu, ko ne boltatsya na Perron. Ko vozvraschalys, pri vhodu v Perron voennaya polytsyya dokumentov proveryala. Vpredy Shell Sasha opyrayas on krovnega trsa, sledijo I in Boris. Sasha zamudil s Perron, niti v potrebovav mu dodeljuje dokumentov, in se ustavimo. Ubedyvshys, nekaj smo ausvaysы ostarbayterov in ni dovoljenje za prehod, ki prykazaly otoyty stran in čakati. Mi vydely, kako Sasha, ohlyadыvayas, podoshel valjane vozilo in začel z vlakom.
Voennaya polytsyya nam je dal pryvokzalnoy polytsyy. Vodja pryvokzalnoy polytsyy prykazal polytseyskomu otvezty naš horodskuyu polytsyyu, ko je z nami razbyralys. Že je večerja, smo prihajajo na ulici, in Trejo shahah zadaj - polytseyskyy. Next pojavil hruzovaya stroj osvetyvshaya naši žarometi. Ulici v Ljubljani zelo uzkaya, in smo vыnuzhdenы bыly pryzhatsya k stene razrushennoho domov Ko boste zamudili avtomobil:
- Bezhym - sem jokala, in smo prebili stene v skrыlys v razvalynah.
Polytseskyy, konvoyrovavshyy nas, ne pa prva je bila mladina. Do zdaj soobrazyl v temi, česar sluchylos, dokler Dostal pystolet smo uspely ubezhat daleč. Je zavpil "Stoy", konvoyr vыstrelyl nekajkrat in nastupyla Silence.
Ydty postaja je bilo nelzya in kdaj priti v napora, dokler ne bomo hvatylys, predstoyalo premagali Peshko več kot trideset kilometrov. Hvala blyzosty železniške postaje smo se z lahkoto opredelyly smernic o tem Myunsterafeyl in K-nočnem času befor in soblyudaya vse merы predostrozhnosty, vыbralys na obrobju mesta in pošiljanje vdol avtoceste. Polchasa doshly da nebolshoho vasi. V Hermanyy je bila sprejeta ostavlyat velosypedы vhodnoy v vratih ali v mošnjo. Ko ne pridete do kampa naprej, pryshlos vzamemo dve kolesi, in smo zviti Dawn doehaly na Myunsterafeylya. Ehat na dnevnom glede na avtocesti do Fussema To je nevarno. Zato smo Forsaken velosypedы v vstretyvshehosya Najprej moramo obstajajo za dom in pošiljanje Peszko na znakomoy Lesnoy drago.
Nihče obratyl pozornosti na naše brez dopusta, tudi kako gremo pogosto na naveschat vыhodnыm svojega prijatelja. V samostanski vrt smo videli tako Nadia in povedal DLA o svojem avanture.
Prymerno ga zvečer po delovnem tednu Nadia K'll nam pošljite in prinesel pismo "Glasha": "Dorohaya Nadia! Jaz doehala v Berlin varno. Od čudno, da me nihče ne nered. V berlynskom postaji padel pod bombardiranja, ampak tudi uspelo peresest Krakowski vlak. Uezzhayu deset minut. Sodelovanje mnoy sobyralys uehat Myunsterayfelya drugega od dveh dekle Russkie, ampak neke vrste razlogov otstaly. Tseluyu òåáÿ, naš Hi all. Glasha. " C prekinitev v štirih do petih dneh bыly poluchenы Else dvema črkama. Na drugem pismu poročal, da je bil Glasha prispel v Krakovu, zapreti poljsko polytsyey, ampak otkupylas uezzhaet in usmeritve v mestu. 3. pismo hlasylo "Brattsы, zdaj syzhu v poljščini kavarni in Trach Zadnje nemetskye blagovno znamko. Slыshnы zalpы naša smer. Jaz pыtatsya perebratsya k svoym. Z svydanyya. Vaš prijatelj ". Na veselje Sasha poteryal bdytelnost, in bo v pisni obliki ročne ali cenzure polytsyy, bi zelo podvel.
Mi Vstretylys z Sasha spet po dvajsetih pet let.

Med ostarbayterov v Zolynhene

Prišlo do poletja 1944 g. Нам стало известно о покушении на фюрера и потере Германией верного военного союзника — Италии. Чувствовалось, что авторитет руководителей рейха среди немецких рабочих очень упал. Только отъявленные нацисты продолжали верить в победу и агитировать за продолжение войны. Рядом с нами работал молодой парень Юпп Мауль, веселый и добродушный. Однажды он и еще один пожилой рабочий заступились за Бориса, когда у него случился конфликт с парторгом завода. И тот уже не рискнул конфликтовать с немецкими рабочими, а в начале войны у рабочих, открыто заступившихся за пленного или остарбайтера, могли быть большие неприятности. Юпп нередко высказывал в нашем присутствии свое недовольство фашизмом. Он рассказал нам, что в Германии появилась юношеская организация “Эдельвейс пираты”, которая противостоит фашистской молодежной организации. Как и мы, Юпп ожидал крушения нацизма.
В конце августа 1944 г. в один из рабочих дней утром появился наш охранник Йоган и распорядился собрать вещи и постельные принадлежности. Поступил приказ всех остарбайтеров мужского пола срочно эвакуировать на правый берег Рейна. Я успел сбегать в монастырь и попросил Надю сообщить моим родным обо мне, если она попадет домой раньше меня. Подошли две машины. Мы разместились в кузове, охранник сказал, что мы едем в город Золинген.
В Золингене нас передали представителю фирмы “Oswald Forst”, имевшей там машиностроительный завод, который выпускал протяжные станки и инструменты к ним. Всех нас, 11 человек, поселили в раздевалке теннисного корта. Бориса и меня направили в сборочный цех. На заводе работали поляки, французы, бельгийцы, итальянцы, рабочих из Советского Союза, остарбайтеров, здесь раньше не было. Поэтому нас встретили с любопытством, окружили и начали задавать вопросы, в том числе и связанные с политикой.
Некоторые немцы на заводе, не сталкивавшиеся раньше с русскими, верили нацистской пропаганде и относились к нам как к полулюдям, а иногда — с откровенной ненавистью или презрением. Но по мере общения и совместной работы у многих отношение к нам изменилось.
Население Золингена было обеспечено продуктами намного хуже, чем в Фуссеме, так как поблизости было очень мало бауэровских хозяйств. Наш быт также резко ухудшился, в Золингене не росли вдоль дорог фруктовые деревья.
В субботу 4 ноября Золинген, который до этого практически не бомбили, дважды подвергся сильным бомбежкам, много людей погибло. Пострадал и машиностроительный завод. А от зажигательной бомбы сгорел наш домик на корте.
Шеф завода Освальд Форст предложил нам самим где-то устроиться на ночлег у знакомых остарбайтеров, чье жилье уцелело, и наведываться на завод. Он рассчитывал, что через пару дней начнутся восстановительные работы. Хочу отметить, что шеф побеспокоился о том, чтобы для иностранных рабочих продолжали готовить обеды. На третий день после бомбежки нас поселили в душевой завода, и мы приступили к работе — выгребали мусор, вставляли оконные рамы, стеклили окна, ремонтировали крышу. Работали и немцы, и иностранные рабочие. Массированных бомбежек больше не было, но периодически появлялись одиночные американские штурмовики. Они вели обстрел города из пулеметов и сбрасывали небольшие бомбы. Форст распорядился начать строительство бомбоубежища для работников завода.
И среди немцев, и среди иностранных рабочих дициплина постепенно снижалась. У немцев появились скрывающиеся от армии, иностранцы самовольно меняли место работы без ведома биржи труда, некоторые бауэры держали у себя работников нелегально. Переиодически через город конвоировали партии военнопленных, перегоняя их подальше от прифронтовой зоны. Тех, кому удавалось бежать, остарбайтеры прятали у себя или устраивали у бауэров.
Бориса, меня и еще одного остарбайтера Андрея знакомые немцы приглашали ремонтировать крыши своих домов, пострадавших от бомбежки. Расплачивались деньгами или кормили. Отремонтировали мы с Борисом и крышу на доме шефа нашего завода Форста. Из-за ремонтых работ мы с Андреем попали в очень опасную ситуацию. Примерно за неделю до нового 1945 г. владелец пекарни попросил нас заменить в одной из комнат оконные рамы. Когда мы справились с работой, он накормил нас и дал с собой по буханке хлеба и по десятку сладких булочек.. Вернувшись к себе, мы угостили своих соседей. Но на следующий день на нас свалилась беда. Перед окончанием работы в цех вбежала одна из работниц, тоже остарбайтер, и, волнуясь сказала:
— Сергей, в вашей комнате двое полицейских и пекарь сделали обыск, и у тебя под матрацем нашли 200 марок. Пекарь говорит, что это те марки, которые пропали у него дома. Тебя и Андрея обвиняют в краже и хотят арестовать. Вам нужно срочно бежать.
Зная, что за кражу немцы наказывают очень строго даже своих, а остарбайтеров могут просто расстрелять, не разбираясь, мы решили немедленно скрыться. Временное пристанище нашли у итальянских рабочих, которые приняли нас без особых расспросов. Один из них сходил с запиской на завод и забрал нашу теплую одежду, которую соседи выбросили ему через окно. Следующую ночь мы провели у французов. Через несколько дней после нашего побега к бельгийцам, где мы тогда прятались, пришел Борис и сообщил, что буря утихла. На завод пришел пекарь, извинился, принес реквизированные у меня 200 марок и сказал, что деньги не были украдены. Оказалось, перед отъездом его жена перепрятала деньги и забыла ему об этом сообщить.
Борис сказал, что по его мнению мы можем возвращаться на завод. Мы пошли к мастеру домой и узнали, что он и шеф в курсе всех событий, считают нас невиновными, а пострадавшими и пообещал защитить от парторга. В ту же ночь мы вернулись на завод и утром вышли на работу. Рабочие цеха встретили нас дружелюбно и с сочувствием отнеслись к нашим невзгодам. Это было за два дня до наступления 1945 г. А 31 декабря к нам в комнату пришел пекарь с огромным тортом. Мы поблагодарили его и расстались дружески. В этот вечер мы пожелали друг другу следующий новый год встретить у себя дома.
В Германии во время войны издавалась газета для советских военнопленных и остарбайтеров. Если не ошибаюсь, она называлась “Русское слово”. В ней начали появляться сообщения, что освобожденных из плена и вернувшихся домой красноармейцев считают предателями родины и ссылают в сибирские лагеря. В то же время пошли слухи, что немцы уничтожают тех военнопленных и остарбайтеров, которых не успели эвакуировать до прихода американцев.
К Золингену приближались американские войска, и мы чувствовали себя между двух огней и не знали, что предпринять. Где-то в середине марта я увидел над лесом самолет с американскими опознавательными знаками. С него разбрасывали листовки. Я взял одну и прочел: “ Товарищи, не верьте немецкой агитации о том, что на родине вас считают предателями. Товарищ Сталин сказал, что плен — не позор, а несчастье. Родина ждет вас!”. Я собрал еще несколько листовок и принес своим товарищам. Они отреагировали на них радостно.
Андрей и Захар из нашей фуссемской команды нашли в лесу автомат с двумя кассетами патронов и винтовку. Мы решили на всякий случай припрятать оружие.
Одной из девушек-остарбайтеров, той, что предупредила меня и Бориса о возможном аресте во время недоразумения с пекарем, поручили убрать кабинет парторга. Он находился на первом этаже, под комнатой, которую занимали мы. Там хранились партийные документы. Закончив уборку, девушка нашла меня и сообщила, что под креслом парторга она обнаружила тайник. Открыв крышку, увидела там много каких-то пакетиков. Один захватила с собой. Взяв пакет, я прочел: “Sprengstoff” (Взрывчатка). Я попросил девушку молчать, и ввел в курс дела Бориса и Андрея. У нас появилось подозрение, что парторг хочет взорвать завод, возможно, вместе с нами, и мы решили быть настороже.
В середине дня 16 апреля появились слухи, что американцы приближаются к городу. Слышна была артиллерийская стрельба. Чувствуя, что возможна диверсия, мы с Андреем и Борисом собрали всех остарбайтеров, объяснили ситуацию и попросили по возможности не находиться в помещении.
Наступил вечер. Мы сидели на скамейках рядом с главным входом в помещение завода. Неожиданно появился парторг. Мы беседовали около получаса, и он все время старался уговорить нас уйти в свою комнату. Главными собеседниками его были мы с Борисом, все время повторяя, что выспаться успеем. Видя, что мы являемся главным препятствием для выполнения его плана, парторг отозвал нас в сторону и, остановившись на лестнице у входной двери, сказал:
— Если вы будете и дальше ждать своих союзников и не зайдете в помещение, я применю оружие.
— Зайдем, когда потребуется, — резко ответил Борис.
Парторг не сдержался, ударил Бориса по лицу и выхватил пистолет. Но выстрелить не успел, автоматная очередь, выпущенная из-за двери, сразила его, и он упал на ступеньки лестницы. Мы спрятали тело в обломках ближайшего разрушенного здания и, опасаясь, что завод заминирован, ушли ночевать в ближайший лес.

Освобождение

Проснулись мы на рассвете. Вокруг была тишина. У дороги увидели множество брошенных машин, людей возле них не было. Меня направили на разведку к домику бауэрши, у которой работал наш знакомый остарбайтер Виктор, со мной пошла одна из девушек, работавших на заводе. Возле дома мы услышали оклик и увидели солдата, направившего на нас автомат. По каске и форме я догадался, что он американец и, вспомнив институтский английский, сказал, что я русский, здесь мой товарищ Виктор. Солдат опустил автомат и постучал в дверь. Дверь открыл Виктор и, увидев меня, закричал:
— Серега, мы уже свободны со вчерашнего дня!
Девушка побежала в лес и привела остальных. Вместе с американской частью мы вернулись в Золинген и пошли на завод. Мы не знали, какая встреча нас ожидает, поэтому вооружились. Раздобыть оружие было легко, его много валялось в брошенных атомобилях. Заводские цеха опустели. Остарбайтеры решили больше не работать на заводе. Шеф с этим согласился и разрешил пока жить в заводском общежитии. Правда, с довольствия нас сняли, пришлось самим добывать себе пропитание. Но тогда это было несложно, так как, отступая, немецкие войска бросили очень много имущества и продуктов.
После первого мая нам сообщили, что на окраине города организован сборный пункт советских граждан. Там будут регистрироваться остарбайтеры и военнопленные перед отправкой на родину. 3 мая мы перебрались туда. В конце мая в связи с перераспределением зон оккупации американцы покинули Золинген, и вместо них пришли англичане. Через некоторое время у нас появился английский полковник вместе с нашим капитаном и сообщил, что в середине июня начнется репатриация всех иностранцев.
Накануне отъезда мы с Борисом зашли на завод, попрощались с теми, кто поддерживал с нами хорошие отношения, поблагодарили их и пожелали поскорее восстановить страну и зажить нормальной жизнью. Зашли мы также домой к Виллли Монгаймиусу попрощаться с ним и его женой.
В Вупертале нас ожидал пустой товарный поезд на Магдебург. Граница между английской и советской зонами оккупации проходила по Эльбе. Выгрузившись из поезда, мы направились на противоположный берег. Когда проходили по мосту, нас бегло осматривали советские солдаты. Вновь прибывших разместили на территории воинской части, поставили на довольствие и зарегистрировали. Я снова стал Георгием Гелевым. Через пару дней нас перевезли в Ораниенбург на территорию бывшего концлагеря Заксенхаузен. Мы сразу же написали письма родным. Я в Харьков, где жили мои мама и отчим, и в Богуслав, где жила моя бабушка.
В задачи пункта репатриации входила проверка правильности воинских званий, сообщаемых репатриантами, а также выявление полицейских, власовцев и др. Звания проверяла группа офицеров, имеющая связь с центральным архивом, а выявлением, как тогда говорили, вражеских элементов — работники смерша (смерть шпионам). Смерш не верил словам, в подтверждение нужно было представить либо документ, либо нескольких свидетелей.
Наша золингенская команда прошла проверку легко. У всех нас были свидетели, подтвердившие, что мы не принадлежим к вражеским элементам.
В конце июля наш лагерь пешим порядком передислоцировали во Франкфурт-на-Одере. Здесь нас поселили не в лагере, а в отдельных свободных помещениях. Нас никуда не вызывали, только сообщили, что мы зачислены в 377-й запасной стрелковый полк. Появился адрес, по которому мы могли получать письма. И остарбайтеров, и военнопленных отправляли на родину очень медленно, так как в Германии их было очень много. В начале сентября объявили, что на днях отправят в город Козельск Калужской области, где мы пройдем окончательную проверку. Предупредили, что дорога будет долгой, и предложили оборудовать пустые товарные вагоны. Вокруг было много разрушенных домов, так что мы легко нашли материалы и соорудили в вагонах нары и столы. А мы в свой вагон принесли даже пианино, которое нашли в одном из домов под обломками.
Правда, довезти пианино до Козельска не удалось, в Польше мы обменяли его на продукты, так как выдаваемых в дороге сухих пайков нам не хватало. Эшелон прибыл в Брест. В Козельск прибыли в конце сентября. Нас разместили на окраине в лесу в землянках какой-то воинской части. Мы сразу же написали письма своим родным и знакомым, сообщив свой адрес. Проверку смерша я прошел еще в Германии и теперь ожидал справку из архива о воинском звании. В начале декабря я был вызван в комиссию, занимавшуюся демобилизацией. Мне сообщили, что в документах центрального военного архива я не числюсь лейтенантом и могу быть демоблизован только как рядовой. Я дал согласие и 5 декабря 1945 г. был демобилизован.

После войны

После войны я женился и поселился в г.Киеве. Когда мы сдали на прописку паспорта в 13-е отделение милиции, мне сказали, что в течение суток я должен покинуть Киев и выехать за 101-й километр. Причину изгнания не сообщили. Я пошел в НКВД выяснить все обстоятельства. В бюро пропусков меня направили к майору. Он выслушал мои жалобы и сказал:
— Вот вам бумага и ручка. Опишите подробно, когда, в каких городах и на каких преприятиях вы находились и чем там занимались.
Когда я закончил свои мемуары, майор сказал, чтобы я никуда не уезжал и зашел через два дня.
Когда я снова пришел к нему, он предложил мне закурить и, улыбаясь, произнес:
- Идите в милицию и прописывайтесь. Но услуга за услугу. Завтра вы и ваша супруга оденьтесь, по возможности, приличнее. Утром на работу к вам приедет на машине кинооператор. Где и как вас снимать, он знает. Ваша задача — побольше улыбаться и выполнять его указания.
На следующий день к месу нашей работы подъехала “Победа”. В ней были шофер и кинооператор. Сначала он снимал меня на рабочем месте, потом мы ездили по городу, и нас с женой снимали на футбольном матче, на прогулке в парке и в кафе за чашкой кофе. Мы поняли, что снимается хроника о том, как хорошо живется в Советском Союзе бывшим военнопленным для показа за границей. Прописали меня в милиции без малейших вопросов. В конце 1948 г. меня назначили главным конструктором машин, но через неоторое время меня вызвал к себе главный инженер и сказал:
- Вы хорошо работаете, и претензий к вам у меня нет. Но по некоторым причинам, которые я не могу вам сообщить, вы можете занимать только должность старшего инженера, но не главного конструктора.
Я снова стал сдельщиком. А через некоторое время одна из машинисток сообщила мне по секрету, что печатала список сотрудников, которые по приказу Минуглепрома СССР должны быть переведены на работу в районы Крайнего Севера. В списке были все те, кто находился в плену и в оккупации, в том числе и я. Чтобы снова не скитаться по свету, да еще с маленьким ребенком, я срочно уволился и три месяца искал работу. Мне везде отказывали, хотя везде требовались конструкторы.
После 1956 г. я не ощущал особых притеснений из-за того, что был в плену. Правда, многих сотрудников посылали в командировки за границу, а меня нет. В конце 1977 года решил уйти на пенсию. Через два месяца пенсионного отдыха я понял, что это не для меня и позвонил знакомому директору Киевского завода строительных материалов. Так в начале 1978 года я был зачислен на завод на должность слесаря 6-го разряда. Это давало мне возможность получать и пенсию, и зарплату. На заводе я проработал 21 год и вышел на пенсию вторично.
На заводе я занимался разработкой нового оборудования. Судьба свела меня с немцами еще раз. Киевсий завод стройматериалов стал АО “Стоймак-Кнауфф”. Началась реконструкция предприятия. Для монтажа и отладки оборудования, завезенного из Германии, приехали монтажники-немцы.. С монтажниками Иоханом Кранцем и Гарри Уршпрунгом я сошелся очень близко и даже подружился. Гарри жил в Дюссельдорфе, который находится в 30 км от Золингена, где я прожил около года во время войны. Я попросил Гарри, если он будет в Золингене, сфотографировать несколько памятных для меня мест и прислать мне фотографии. Через три недели после отъезда Гарри в Германию получил бандероль с альбомом фотоснимков.
Постепенно уходят из жизни друзья и знакомые, и это очень печально. Я чувствую, что “снаряды падают все ближе и ближе” и, оглядываясь назад, вспоминая прошедшую жизнь, вижу, что некоторые ее этапы прожил бесцветно и неинтересно. Был здоров, не бедствовал, но жизнь не ценил, ожидая чего-то лучшего в будущем. Ошибки свои я понял только теперь, поэтому молодым советую не надеяться на лучшее будущее, а жить настоящим и так, чтобы, говоря словами писателя Николая Островского, “не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы”.
Закончив и перечитав свои воспоминания, я подумал, что некоторые могут упрекнуть меня в приукрашивании взаимоотношений между немцами, военнопленными и остарбайтерами. В моем рассказе немцы выглядят благороднее, чем в нашей литературе и кинофильмах. Поэтому я хочу сделать некоторые пояснения. В Германии во время войны были лагеря различных типов, в книгах и фильмах их нередко путают. В одних содержались военнопленные до распределения их на работу. В других под охраной жили военопленные, работающие на различных предприятиях. И были концентрационные лагеря, где находились беглые военнопленные, политзаключенные, уголовники и евреи. Все ужасы жизни узников фашизма, отраженные в литературе и кино, чаще всего имели место в концлагерях, где людей целенаправленно истребляли. Но я считаю, что самые ужасные условия были в лагерях, где до конца 1941 г. содержались военопленные первых месяцев войны. В концлагерях людей умерщвляли, но это была быстрая смерть. В лагерях типа смоленского, ярцевского, алитусского люди, заедаемые вшами, спали вповалку на земле или на холодном полу и умирали медленно и мучительно от голода, холода, ран и болезней.
Военнопленные, работавшие на предприятиях, жили, как заключенные, под охраной, но имели простенькие постельные принадлежности и питание, позволявшее выполнять возложеную на них работу.
Остарбайтеры жили без охраны в общежитиях или у хозяев. Они могли свободно перемещаться в пределах деревни или города, а с разрешения полиции посещали соседние города. Работавшие на предпрятиях питались в общей столовой и получали зарплату.
Я уже упоминал, что отношение рядовых немцев к советским людям изменялось в лучшую сторону по мере общения. Но были и жестокость, и зверства, и хамство, я об этом тоже написал. Но считаю, дело не в том, что люди, которые так поступали, были немцами, они просто были плохими людьми. Думаю, пришло время осознать, что Землю населяют не англичане, французы, немцы, русские, украинцы и так далее, а земляне, имеющие равные права на пользование земными богатствами, которые нужно беречь.
Всем нациям пора объединять свои усилия для сохранения жизни на Земле, ее природных ресурсов и прекращения войн.

Безбожники, евреи, христиане,
Кто различал вас в боевом тумане?
Один пред смертью был у вас завет:
“Живые, сделайте светлее этот свет!”
(Джо Уоллес в переводе Самуила Маршака)

Георгий Наумович Гелев умер 19 августа 2003 года. Когда его хоронили, во время церемонии прощания некоторые сотрудники и знакомые подходили и целовали ему руку — первые — как своему учителю, вторые — в знак благодарности за его труд.