Межевикина (Мандрыка) Надежда Петровна
Родилась 27 января 1926 года в селе Фрунзе Херсонской области Ивановского района в семье колхозника. Семья состояла из 6 человек. Отец работал конюхом, мама была ланковой на хлопки. До войны у нас сеялы хлопок. Денег в колхозе не давали, работали за трудодни. Жили очень бедно. В конце года присваивали на заработанный трудодень зерно. Потом сдавали его государству и получали квитанцию, на какую сумму можно отовариваться в магазине. По неделе стояли в очереди, Чтобы взять какой-нибудь материи и обуви, хоть одну пару на двоих. Трое нас ходили в школу. Старшая сестра работала с мамой на Ланке, окончила 4 класса, Чтобы больше заработать и нас обуть, одеть.
До войны я окончила 7 классов, мечтала быть Учительница, Чтобы давать деткам знание и радость. Летом работала в колхозе на прополке, а когда начинались морозы, нас посылали собирать хлопок. Но мечта моя не сбылась, началась война.
Когда в 1941 году к нам пришли немцы, то занимались в школе дети до 4 класса. Я работала в колхозе, коровами своими пахали, бороновалы, скирдовалы, а в 1943 г., помню, пололи Подсолнухи и сели отдохнуть. Увидел, едет на тачанки комендант, все встали, и давай полоть, а один из ребят сидел. Комендант заметил издалека, что он сидел. И когда подъехал, то начал бить его плеткой. Мы все молча работали, даже боялись посмотреть.
В августе 1943 г. отправляли в Германию на работу всех, кто родился в 1926 году и кто прошел комиссию. В списке была и я. Сколько было слез. Я никогда из дома не отлучалась, даже не видела поезда, от станции мы жили за 60 километров. 23 августа 1943 г. нас повезли на станцию лошадьми. Сопровождал полицейский, Чтобы Никто не убежал. Посадили нас в товарные вагоны, закрыли на засов и повезли. Спали на полу в вагоне. Не помню, в каком городе поезд остановился, нас повели на комиссию. Заставили раздеться догола и поочередно мы заходили к врачам. И снова посадили в вагоны и повезли дальше.
В Германии не знаю, в каких городах нас выстраивалы в круг и хозяева отбиралы себя рабочую силу. Меня Никто не выбрал, я была очень маленькая и худенькая. Кто остался, привезли в Ганновер. Поселили нас в лагере за 6 километров от аккумуляторной фабрики. Возили на работу машиной. Но прожили мы там немного. Помню, под Покров наш лагерь бомбили и от зажигательных бомб все бараки сгорел. Мы метались по маленьким клочечкам земли, Которые ни были отгорожены один вот второй проволокой, остались живы. Нас переселили на фабрику в Подвальной помещение, там Был свет и вода, спали на солому. Возле фабрики было очень много лагерей. С одной лагеря выселилы пленных итальянцев и поселили туда нас. Огорожена лагерь колючую проволкой и на выходе жила комендантша, женщина, звали ее Мария. У нее была большая собака. Очень была строгая комендантша. Ночью с фонарем ходила по штубу, проверяли, все ли на месте. Нас было по 30 человек в штубу. Кровати трехярусные, матрас, набитый стружками, и одеяло, простыню не было. Клопов было полно, ночами не могла уснуть. Посреди штубы стоял длинный стол и две скамейки, и печка буржуйка. Утром давали чай почти несладких, а вечером, как приде с работы, суп из брюквы, иногда с цветной капустой. По праздникам суп из мучных звездочек. Только по червергам давали хлеб и колбасу-варенку. Кто работал во вредно цехе, давали Целый Кирпичик хлеба, не помню, сколько грамм, и 300 гр. колбасы. Я работала в легком цехе на станке, стоя выбивалиана картонный лист какие-то пластинки. И вот все вместе в штубу сложил стих, назывался он «Золотой четверг»:
Прихожу с работы, ложусь на кровать,
Слышу разговоры, хлеб будут давать,
Здесь я соскочила и к окну бежать.
Хлеб я получила, начинаю жрать.
Сначала горбушку, а потом еще,
Девчонки смеются, ты пожрешь уж все.
Ничего, девчонки, раз нам помирать,
Ну, давай, девчата, хлеб будем кончать.
Дни идут за днями, хлеба давно нет.
Где же Долгожданный Золотой четверг?
И так поедем за один вечер и ждем следующего четверга. Из одежды у меня из дома была латаная курточка и шерстяные носки, сама вязала, кофточка пошита из полотенца и юбка из матраса, покрашенная в черный цвет, и старые ботинки, Которые в первую зиму порвались. Там нам выдалы комбинезоны из плащевой ткани и деревянные колодки, сверху обтянутые белой парусиной, как шлепанцы. Носки стерлись, поштопать было нечем, и я ходила и летом, и зимой на босу ногу. Зимой было очень сыро, снега не было.
А есть очень хотелось. И мы по 4 человека поочередно ползком пролезали под Поднятой ребятами-голландцы колючий проволокой. Возле лагерей Был небольшой лесок, идем туда, покушаем ягод, а осенью таким же способом ходили на поле и собирал картофель по пахо, но если хозяин увидит, то гонит, кричит: русиш Швайн. Но не все ни были такие, бывало, проедет, как будто и не видит. Ходили по мусорка, выбирали шелухи с картошки. Возвращались в лагерь таким же путем. Комендантша ничего не замечала. Если приносили картофель, то варили на буржуйке ночью в котелке, Который нашли на мусорку. Одни варили, другие сторожили возле окна, Чтобы не застала комендантша.
Во вредно цехе работали и наши женщины. Некоторые из них тоже давали девчонкам и Чулочки штопанные, и платья, и угощалы бутербродами. Я была, наверное, невезучая, никто мне ничего не давал. А если кто заболеет туберкулезом, то изолировалы от всех. В лесу стоял домик, и их туда отселялы, а там кто выживет.
Возле нашего лагеря Был польский лагерь, также огорожена колючей проволокой, потом большой концлагеря, много там было военнопленных. Работали они возле печей и дорога, по которой они ходили, была ограждений проволокой, по которой шел ток. Каждое утро мы видели: кто за ночь умрет, их заворачивалы в тонкую широкую стружку и обкручивалы проволкой. И складывалы на машину и куда-то увозили. Видели, как вели на работу, и кто не мог идти, вися у товарищей на плечах, а если кто нагнется, сорвет травинку и в рот, то их сильно избивали.
На другой стороне нашего ларегя жили голландцы, бельгийцы, французы, Они не загорожены, ездил в отпуск домой, им высылалы посылки из дома.
Платили нам копейки, за Которые мы могли купить конверты и открытки. Из продуктов нам ничего не продавали. Да и писать домой было нельзя, так как наша область уже была освобожден. Работали мы 12 часов или 14 часов, не помню. И вот в мае месяце, числа не помню, 1945 г. в 4 часа утра в штубу к нам зашли американцы, но говорили по-русски. Они сказали, что война закончилась, и мы освобождены. Для нас это было неожиданностью. С вечера мы ничего не замечал, было так, как всегда. Такая это была радость. Мы все поднялись, обнимались, целовались, плакали. Даже не верилось, что теперь нас отправят домой. Думали, что никогда не увидит родных и помрем рабами.
Днем мы Увидел, что немцы на ручных колясках везут продукты, и нам кто-то подсказал. Мы все бросились туда. Это Был военный склад, там ни были все продукты, и в одном зале под потолок было нашиты военной формы, а в другом зале стояли швейные машины. Мы взяли продуктов, кто сколько мог унести, и пришли в лагерь. Комендантши на проходной уже не было. В штубу все продукты сложил вместе и самая пожилая женщина среди нас (из Киевской области), которая нас учила молитвам, нам выдавала продукты понемножку, Чтобы не объелись после длинно голода. К нам пришел один парень из концлагеря и рассказали, что с вечера их всех выгнали из лагеря и где-то недалеко расстреливалы. Он и еще три человека остались живы. Из них один Кано-поляк. Он сильно издевался над заключенным. И когда он пришел в лагерь, девчата с нашего лагеря за своего земляка, которого он бил в цехе и отливал водой, и снова бил, начали его бить. Еще он дышал, закопали его возле лагеря. Я и другие девчонки не могли смотреть на это.
Прожили мы в лагере месяц, может, и больше, немного пришли в себя после голода, и нас американцы начавшего отправлять машины на сборочные пункт. Переправляли через реку Эльба к нашим. Там нас отправляли кому куда надо. Женщин отправляли домой, мужчин - в армию.
Сколько было радости и слез, когда вернулись домой. Некоторые девчонки остановились у нас и стали разыскивать Своих родных, Которые ни были эвакуированы. Когда разыскалы, уехали к родным. Власти на нас смотрели с презрением, как будто мы в чем-то виноваты. В сентябре я пошла в восьмой класс, окончила школу, поступила в техникум, но учится не Пришлось, я сильно заболела. На следующий год я пошла на курсы счетоводов.
С 1946 по 1947 гг. Был голод, но не такой, как был в 1933 году. Хлеб давали по карточкам. Я работала счетоводы в аптеке в другом районе, там я вышла замуж, родила сына и дочь. Муж тоже прошел войну, работал в сельхозтехнике, умер в 44 года от инфаркта. Осталась я с детьми. Мне очень было тяжело. Я переехал к своим родителям. Работала статистиком в больнице. Похоронила маму, дети учились. Сын учился в Никополе в металлургический техникуме. 6 месяцев работал в Минск на тракторном заводе, оттуда пошел в армию. Отслужил армию, пошел работать на ферросплавный завод в Никополе, где и погиб 3 августа 1977 года. Дочь окончила в Днепропетровске техникум автоматики и телемеханике, и по моей просьбе ее направили в Никополь на ферросплавный завод, где работает по настоящее время.
Мне завод выделил однокомнатную квартиру. Похоронила отца, доработала до пенсии и в 1983 году переехал в Никополь. Живу одна, имею два внука 17, 14 лет. Страдаю хроническим тромбофлебитам и полиартритом. На лекарства пенсии не хватает, только плачу за квартиру да на хлеб. Пенсия у меня маленькая, покупаю только необходимое, а стаж 38 лет. Вот такую я прожила жизнь. Думала, хоть на старости лет будет легче, но оказалось, что и старость такая страшная, как вся моя жизнь. Вот судьбы никуда НЕ денешься.
