Корнейчук Таисия Александровна
Корнейчук Таисия Александровна
Ребенок войны
Боль потерь и горе страданий выливаются из сердца на бумагу.
Война! Как много судеб ты изменила, сколько горя ты всем принесла!
Отец мой - Гришин Александр Васильевич Был военнослужащим, офицером танковых частей. Принимал участие в финской и польской кампаниях, воевал в Испании, за что Был награжден двумя орденами боевого Красного Знамени. Вернулся из Испании, когда мне от роду Был месяц. Встречали «испанцев», как Гагарина. Предложили на выбор любой город. Таким образом мы переехал в Киев, в военный городок в Святошино. Потом было Ровно и опять Киев. Когда мы жили в Ровно, отец, уходя на службу, всегда предупреждали маму: «Не ходи под окнами (бендеровцы стреляли)».
Когда началась война, мне было 3 с половиной года, сестренка - 1 год и 5 месяцев. Отец ушел из дома за три дня до начала войны. Больше мы его не видели. Я его не помню, так как в Свои 3,5 года редко его видела. Знаю его только по одной фотографии, которую вернули маме из военкомат (он снят с орденами за Испанию). Когда в 25 лет я была у родственников отца в Брянской области, мне дали его другую фотографию, но я не смогла его узнать.
Родилась я 23 сентября 1937 г. (страшный Сталинский год) в местечко Старые дороги Минской области, в военно городке. Мама моя, Гришина Нина Ивановна, родом из Белорусии, была в польском детдоме в Бобруйск с двумя братьями. Так что корни мои русско-Белорусские, а замужем я за украинцами. Дети мои - производное трех славянских народов.
Когда объявилы, что началась война, мама приняла решение немедленно уехать с двумя детками, так как немцы семью военнослужащего, коммуниста, не пожалуют. Три дня с самыми необходимыми в дороге вещами сидели мы в Ботанический сад, где ожидали своей очереди все эвакуировавшиеся. В Киеве жила семья очень большая, дальние-дальние родственники папины, к Которым мы всегда заходили в гости, когда выбирались в Киев. Мама просила, Чтобы с ней поехали одна или две дочери родственников - очень тяжело в дороге с двумя малолетучими женщине (маме) небольшого росточком, 23 лет от роду. И дочерей бы увезли от немцев, и ей было бы легче.
Но не согласились родственники, уговаривая ее остаться у них. И, конечно же, они пострадали. Двух дочерей немцы расстреляли, сына угнали на принудительные работы, а оставшиеся члены семьи всегда писали в биографии, что ни были на оккупированной территории.
Мама же поехали в дальние странствиям через Харьков. В Харькове заболела сестренка, и Пришлось ее оставить в больнице. Через месяц мама возвращается за ней, оставив меня в поезде на попечению эвакуированных. В Харькове ей помогает найти дочь маршал Буденный, дает машину, Чтобы мама успела, забрал сестру из больницы, на поезд и смогла догнать тот состав, в котором осталась я.
Дороги эвакуации - это целая история трагедий и страхов. Добрались мы в Сталинград к зиме 1941-1942 г.г. Поселили нас у хозяйки. Опять заболела сестренка и за три дня умерла от коры. Мы с ней спали «валетом» в одной кровати, я корью так и не заболела. На дворе 40-градусный мороз. Похоронит человека в такой мороз невозможно. В одну могилу поставили один на другой три взрослых гроба и сверху - маленький гробик сестры.
Немец подступал к Сталинграда. Наше «путешествие» продолжалось. К Сталинграда стали отступать русские солдаты, голодные, холодные, уставшие. В хаты их не пускали. Они садились под домом, засыпали от усталости ... и замерзали.
Наш путь лежал через Каспийское море в Узбекистан. Страшная картина посадки на пароходы. Люди, обезумевшие от страха, падали в воду, Пытаясь по трапам попасть на пароход. Потом Узбекистан, г. Ургенч. Мама, не работая до войны, в Ургенче работала в райсобес. Когда мы приехавшего в Ургенч, нас уже ждала «похоронка»: «Ваш муж, Гришин Александр Васильевич, пал смертью храбрых за Родину 10 августа 1941 года». Это было где-то под Малином, Житомирская область. «Где-то» - так как могилы отца нет. Начало войны, ее внезапность, первые отступления - может, сгорел в танке. Никто не даст ответа. Много лет мы с мамой занимались этим вопросом, но ... увы! Писали Мересьеву и в военные архивы.
Итак, я осталась с мамой вдвоем, одни на белом свете. Как только освободили Киев в ноябре 1943 года, по вызову Министерства социального обеспечения Украины мы вернулись в Киев в марте 1944г. Возвращались не через Каспийское море, а через пески Кара-Кум, Кизыл-Кум автобусом. Долгие месяцы возвращения ... Вернулись к сожжение пепелище. Военный городок в Святошино разбомбили, отец погиб, к кому идти, у кого склонах голову? Какое-то время пожили в далеких родственников. Жили они на улице Соляная (параллельно ул. Артема) - свидетели страшного зверства в Бабье Яру. Добрые люди помогли нам найти подвал (9 м2) - бывший соляной склад, в котором мы с мамой прожили 18 лет в «хрущевской оттепели» и первых строек жилых домов.
18 лет жизни по соседству с крысу. В подвале окно было в земле, и часто мальчишки из озорства забрасывалы дохлых крыс к нам в форточку (занавесками на окне не было лет пять после войны). Рядом жила соседка, которая торговала салом на базаре, поэтому вывести крыс, бороться с ними было невозможно. Уже переселившись в Дарнице в 60-е годы, я часто просыпалась по ночам, так как во сне видела крыс. Наш кот каждый день приносил нам под дверь задушенную крысу (большую, как свинья), и потом через форточку мама кричала соседям, Чтобы помогли нам открыть дверь.
Когда мы жили в подвале, нас трижды обворовывалы, хотя и воровать то было нечего. Помню, как я шла в школу на следующий день, и вместо платка мама мне на голову завязала Матросскую кофточку рукавами за шею.
Как семье погибшего, нам выделял американскую помощь. Из одного пальто мне перешили пальто (я была в 4-м классе). Как-то, возвращаясь домой (а жили мы на Подоле - воровской район), я услышал, что за мной кто-то идет Впритык. Перепуганная, пришла домой - мама посмотрела, а пальто на спине было разрезано бритвой.
Эти, казалось бы, «мелочи» отравлялы нашу безрадостную жизнь, и часто мы с мамой, как две подружки, плакали, лежа на кровати. Помочь было некому. Родных никого - ни сестер, ни братьев, ни бабушек, ни дедушек, ни тетей, ни Дядей, только я и мама (ей было после окончания войны 27 лет). Замуж она так и не вышла и прожила со мной до 81 года.
Жили очень бедно. Мама получала 40 рублей зарплаты и 20 рублей пенсии за погибшего отца. Один раз в месяц она ездил получать в Национальный банк (на ул. Институтской) пенсию и привозила оттуда обязательно 100 г. "любительской" колбасы (мясо с прожилками сала) и заварное пирожное за 22 коп. Это всегда Был праздник. Как-то после войны мы нашли красную тридцатирублевку с портретом Ленина (3 руб. Новыми деньгами) и так бежал с мамой, Чтобы Никто не отнял. Зашли на базар и купили французскую булочку и 2 кусочка коричневого сахара. Это Был настоящий пир.
У меня не было зимней обуви (это где-то в 1946-1947 г.г.), так дедушка (дальние наши родственники) подарил мне биты валенки 39-40 размера на ножку 8-летней девочки. Когда меня вызывали отвечать, я спрыгивала с подоконника и часто, цепляясь нога за ногу, летела по полу к доске. И сколько было гордости, когда где-то в 6 классе мне сделали на протезно заводе кожаные Модельный туфли. Я одела их на экзамен, а учительница географии говорит: «Тася, не скрипы, мы и так видим, что у тебя новые и красивые туфли».
После войны, вернее, возвращения из эвакуации, я три года болела малярией, до 18 лет состояла на диспансерном легочном учете. Живя в подвале, потеряла зрение, но отказалась в 18 лет оформят инвалидность по зрения.
Братья Мамины погибли в Белоруссии. Мы жили с мамой вдвоем. Только после моего замужества нас разыскалы папины брат и сестра (через 20 лет) из Брянска. Они долгое время жили в землянках (партизанский край).
Училась я хорошо. Окончила Киевский институт легкой промышленности. Вырастили сына и дочь. У меня трое внуков.
Если бы не перестройка, которая свела на «нет» весь путь послевоенной жизни и труда - и мы, пенсионеры, оказались «в разбито корыта», нищие, морально уничтоженные ...
Я помню, как школа при поступлении в пионеры вручила мне галстук - как дочери погибшего и лучшей учениц. Галстук Был розовый, сатиновый, и хранила я его до 14 лет, пока не поступила в комсомол. А у детей, отцы которых вернулись с фронта даже инвалидами, галстуки ни были Шелковые. Я в таком даже не мечтала. Когда мои дети поступали в пионеры, я покупала им каждый год Шелковые галстуки.
И еще помню - на физкультуре я сидела всегда на скамье (как «запасная» в футболе), так как у меня не было шаровар. С каким удовольствием я забралась по канату в 10 классе, когда у мамы появилась возможность приобрести мне шаровары.
После войны поступил в школу. Умело читать и писать (в эвакуации один инженер из Ленинграда меня научил читать по напечатанному в газетах Гимн Советского Союза). В школе зимой было холодно, и нам разрешавшего по очереди вставать и во время урока тихонько, никому не мешая, притоптывать ногами, Пытаясь их разогрет. Или такой эпизод - столы в классах были, а стульев не было. Каждый приносил табуретку из дома. У нас с мамой никакой мебели не было. Одни соседи подарили две спинки от кровати, другие - ЦАГИ, вместо матраса поставили ящики. Дальние родственники дали нам один табурет. Во дворе стояла треножка, в которую вставлялась миска, и немцы мылы лицо и руки. Так вот эту треножку мы с мамой приспособилы как Этажерка для книг. А в школе я сидела на окне (на подоконнике), так как у нас не было лишней табуретки.
Помню, как учительница первых четырех классов каждый день раздавала нам, голодным детям, бублики и сахар. Обязательно исчезали один-два бублика, наиболее голодные ухитрялись спрятать в рукаве, Чтобы получить второй. А сахар мы получали на кончику линейки прямо в рот.
Портфеля, тетрадей практически у меня не было до 8-го класса. Писали мы на желтой бумаге (в которую на почте заворачивают посылки). Вместо резинки мы брали черные резиновые пробки из бутылок и терли ошибки, протирает бумагу или тетрадь в дыр.
Все это было, и тем приятнее сознавать, что в ЭТИХ трудностях мы вырослы, выучились, многого добились и верили в светлое будущее.
А теперь мы, «дети войны», не заслужили в государства Никаких льгот за наше детство, за нашу тяжелую юность и безрадостную старость.
