ПАМЯТЬ РАДИ БУДУЩЕГО Воспоминания бывший остарбайтеров

Волошкина Владимир Трофимович

Родился 17 января 1938 г. в семье военнослужащего в г. Рыбинск, Ярославской области. В 1940 году отец был переведен на службу в авиационную часть в г. Вильнюс (Литва). Когда началась война, отец находился на учениях на полевом аэродроме. Попытка эвакуироваться в тыл закончилась неудачей: оба эшелоны с семьями военнослужащих были разбиты авиацией, перехваченные немецким десантом, и люди возвращены "на зимние квартиры". Через несколько дней немцы расстреляли жителей еврейского гетто размещалось в двух 3-4-этажных домах в Вильнюсе, и поместили туда задержанных ими членов семей военнослужащих. Среди них была и Волошкина Мария с сыном Володей, которому на то время еще не исполнилось и 4 лет. В этом "русском гетто" (так называли этот лагерь местные жители) они находились до сентября 1943 года, пока немцы не расформировали лагерь и не отправили заключенных в нем людей в разные места в составе 5 маршевых колонн. Архивные документы немецкой полиции безопасности и СД, полученные из Литовского национального архива, свидетельствуют, что семья Волошкина была отправлена ​​в г. Боосен (Германия), но они, вместе с группой других бывших узников "русского гетто", оказались в концлагере французского г. Санкт-Людвиг (сейчас это город Сент-Луис, на месте бывшего концлагеря построен православный храм). Документы архива г. Сент-Луис подтверждающих пребывание в этом лагере среди других заключенных семьи Волошкина. Известная приблизительная дата (сентябрь 1944 г.) их вывоз из Сент-Луиса, но не указано, куда немцы их вывезли. А оказались они в большом концлагере г. Нюрнберга в Германии, где и были освобождены войсками союзников.
В конце августа 1945 г. они вернулись в Белгородскую обл. (Место рождения родителей Волошкина В.Т.). Только там он узнал о судьбе отца - Волошкина Трофима Тимофеевича, который всю войну находился на фронте, в конце 1944 г. был комиссован из армии, как инвалид Великой Отечественной войны и работал в Волынской области. В конце 1945 года туда переехали и Владимир с мамой. Там он пошел в школу, которую закончил 1955 г. с медалью и поступил на факультет механизации в Харьковский институт механизации сельского хозяйства. Во время учебы в институте три сезона (1956, 1958, 1959 гг) работал на уборке урожая на целинных землях и в 1958 году получил свою первую трудовую награду - "Медаль за освоение целинных земель". После окончания института работал механиком отделения совхоза в Донецкой области, инженером РТС на Волыни, а в 1965 г. был призван на военную службу, которой отдал 26 лет. Был демобилизован по болезни в звании полковника в 1991 г. После этого пошел работать инженером в отдел радиоэкологии Волынского областного управления сельского хозяйства, откуда уволился после достижения пенсионного возраста в 1998 году.

Волошкина Владимир Трофимович

Память ребенка
В книге В.В. Литвинова "Коричневое ожерелье" есть раздел, который называется "О ласесофах". Вот что там говорится:
"Сейчас мы уже знаем точно: в самом начале войны большинство семей советских офицеров из западных и центральных районов Литвы (более 80 процентов) или погибли, или попали в немецкий плен и стали узниками специальных лагерей - ласесофив, есть лагеря для семей военнослужащих. Скрытая от людских глаз подводная часть айсберга (ласесофа) содержала в себе массу загадочного и ужасного.
Эти лагеря, появившиеся в первые дни войны, сразу после перехода немцами границы, появились раньше всех других мест принудительного содержания советских граждан. Не исключено, что офицеры вермахта (не говоря уже об офицерах гестапо и жандармерии) имели особые инструкции, согласно которым и действовали ...
Сегодня известны названия ласесофив-"пионеров", которые возникли на оккупированной территории СССР. Это были лагеря для семей советских офицеров в литовских городах Димитровас и Калвария. Но самым ласософом был Субочський лагерь. Отсюда и его роль "флагмана" среди ему подобных. На Субоч равнялись, ему подражали (понятно - фашисты в методах работы). Среди местного населения его называли "русским гетто".
Судьба сложилась так, что именно этот спецлагерь и стал моим первым из трех, где мне пришлось "жить" за долгие годы войны. В 1941 году мой отец - Волошкина Трофим Тимофеевич служил в одной из авиационных частей Красной Армии, штаб которой находился в г. Вильнюс. Мы проживали в так называемых "ДОСах" (домах офицерского состава). Незадолго до начала войны авиачасть была выведена из основной базы в так называемый "полевой аэродром", где находился и мой отец. Мы с мамой оставались в Вильнюсе. Было мне в то время три с половиной года. Конечно, я не могу составить единого логического описания всех событий того времени, но определенные эпизоды остались в памяти навсегда.
Начало войны: стук в дверь. Мама открывает, взволнованно о чем-то говорит с каким-то военным, возвращается и торопливо начинает складывать вещи. Потом обнимает, целует меня и говорит: "Война, быстренько собираемся и бежим на вокзал". Навеки врезалось в память: в направлении вокзала бегут старики, женщины, которые держат за руки или на руках маленьких детей, а по ним стреляют из окон и чердаков. Конечно, не всем повезло добежать до вокзала. На вокзале грузимось в вагоны, и поезд с беженцами трогается. Через определенный промежуток времени - два эшелона, которые горят на рельсах. Как потом мне стало известно, мы пытались эвакуироваться в тыл через Белоруссию, но у станции Вороново, что под г. Лидой, эшелоны были разбиты авиацией и перехваченные немецким десантом. Все, кто мог, пытался скрыться в высокой ржи, которые росли вдоль дороги. На рассвете увидели, что по дороге движутся танки, покрытые, как нам показалось, красными полотнищами. Все с радостью бросились к ним, но были остановлены пулеметными очередями из танков. Так я впервые увидел фашистский флаг - красный с черной свастикой в ​​белом круге. Немцы собрали всех, кто остался жив, и приказали возвращаться на зимние квартиры кто как может, предупредив: за нарушение приказа - расстрел на месте.
Несколько дней мы пешком, а кто имел деньги - нанимал подводу, добирались до Вильнюса. Разместили в своей старой квартире. Потом пришли немецкие военные, собрали в колонну и погнали в огороженные колючей проволокой два многоэтажных дома на улице Субочаус. Как потом стало известно, сначала там было еврейское гетто. После расстрела в первую неделю войны евреев немцы поместили туда семьи офицеров Красной Армии. С тех пор я и помню один куплет лагерной песни на мотив очень популярной тогда песни "Раскинулось море широко":
«На улице Субоч две недели дома стоят,
Два дома еврейские были.
Теперь там советские люди сидят -
Евреев в могилу зарылы ... »
В «русском гетто» нам досталась небольшая комнатка в цокольном этаже, в которой разместилось 2 семьи: я с мамой и семья Фисун, которая состояла из матери и трех дочерей. С этой семьей судьба свела нас на всю войну.
Что происходило в лагере, мне не известно, но помню, что очень хотелось есть; укус большой черной овчарки, след от которого остался на всю жизнь, и с которой иногда ночами "воюю" до сих пор, а также, что в начале нашего пребывания охрана была из полицейских, но через некоторое время в лагере часто стали появляться военные в черной форме. Они вывозили на машинах женщин, многие из которых в лагерь уже не возвращались. Как стало известно из разговоров, которые вели между собой старшие ребята и взрослые, в лагере было обнаружено женское подпольную подрывную организацию. После этого охрана лагеря была значительно усилена.
Так было до сентября 1943 года, когда нас посадили в товарные вагоны и под охраной повезли неизвестно куда. Так мы очутились в небольшом спецконцтабори во французском городе Санкт-Людвиг (как мне теперь известно - это немецкое название французского города St.-Louis, в настоящее время на месте бывшего концлагеря построен православную церковь). Со времени пребывания в этом лагере врезались в память попытки некоторых жителей города, которые проходят вдоль лагерной ограды, в протянутое тоненькие ручки худых детей незаметно положить или абрикос или яблоко, кнут охранника, которым он безжалостно отгоняет детей от ограды, как и в Вильнюсе постоянное чувство голода. В связи с тем, что матери должны были работать на заводах по 12 часов в ночную смену, а в день они вынуждены были набраться сил для следующей смены, руководство лагеря придумало "особый" рацион питания детей, которые еще не могли работать: один стакан молока и пивкусочка ерзацхлиба в день с размещением в отдельном от взрослых помещении и запретом определенные часы выходить из него. Никогда не забуду, когда маме удалось принести в лагерь красочного петушка, что передала для меня француженка Мария, которая работала на заводе вместе с мамой. Для меня он был единственным и очень дорогой игрушкой. А еще не забуду, как мама и тетя Оля Фисун (об этой семье я уже упоминал) не вернулись с работы, а те женщины, которые работали в одну смену с ними, только обнимали меня и уверяли, что мама скоро вернется. И действительно, через день или два они вернулись, избиты и грустные. В лагерь были доставлены жандармы. Позже мама рассказывала, что они пытались отстать от колонны с надеждой что-то заполучить из продуктов. Их попытка удалась, но через некоторое время их отсутствие было замечено, а они схвачены фельджандармамы и доставлены в тюрьму, где их "продержали" некоторое время, а потом привезли в лагерь.
В лагере г. Санкт-Людвига мы пробыли примерно до сентября 1944 года, после чего оказались в большом концлагере вместе с военнопленным на окраине известного города Нюрнберг. Разместили нас в бараках с трехэтажными нарами. Питание - известная многим узникам нацизма бурда с очисток картофеля или брюквы, чай из моркови и хлеб с трын не более двух раз в день. В тот период союзная авиация уже начала массовые бомбардировки немецких промышленных городов. Поэтому завалов в городе хватало, и взрослых постоянно использовали для расчистки города. Дети оставались без присмотра родителей. Была в то время охрана по периметру обнесенного колючей проволокой с вышками лагеря, сказать не могу, но главные ворота охранялись двумя эсэсовцами, это знаю точно. Особенно запомнилась одна пара - старший, лет под 60, и младший - лет 40. Запомнились они тем, что практически каждый день повторяли одну и ту же "процедуру": когда происходила смена охраны, старший обязательно должен в кармане несколько конфеток. Оставленные без присмотра родителей, дети из любопытства подходили ближе к воротам. Старший доставал конфеты и бросал их в пыль у ворот. Каждому из детей очень хотелось отведать сладкого, и они, как воробьи, бросались за конфетами и копошились в пыли. В это время младший эсэсовец подбегал к детям и пытался якнайболючише ударить ногой кого-то из них. После этого оба громко смеялись. С периода пребывания в Нюрнбергском концлагере запомнились страшные бомбардировки, в том числе и лагеря, который, как я уже писал, находился на самой окраине города. Под конец войны ограда была уже во многих местах так разорвана, что во время бомбардировок большинство заключенных бежали в поле, чтобы не попасть под бомбы. Потом было освобождение войсками союзников и возвращения на Родину в августе 1945 года. И было в то время аж 7 с половиной лет.
В.В. Литвинов в уже упоминавшейся мною книге «Коричневое ожерелье" отмечает, что вопрос так называемых спецконцтаборив для семей советских офицеров долго замалчивалось, и о них мало было известно. По моему мнению, о них и сейчас немного известно.
Так, почему в документах полиции безопасности СД, сохранившихся в Государственном архиве Литвы в г. Вильнюсе, записано, что меня с мамой отправили в составе маршевой колонны (а их с "русского гетто" было отправлено пять) в г. Боосен ( Германия), а мы оказались во Франции? Почему в документе, который подтверждает мое с мамой пребывание в лагере г. Сент-Луис, полученном через более шести лет после запроса с помощью Интернациональной поисковой службы в Бад Арользен через посольство Франции от архива г. Сант-Луис, немцы, при всей их пунктуальности , отметили, когда и откуда прибыли, но не указали куда нас отправили: почему поиски и с помощью Арользен, и личные через другие архивы Германии, в том числе, архивы Нюрнберге (а уже есть девять ответов только из Нюрнберга) не дают положительного результата? Впечатление такое, что нацисты хотели скрыть следы своих преступлений против мирных граждан из числа семей военнослужащих. А это значит, что еще не все точки расставлены над "i".