Rabtsevych Peter Ruvynovych
I Rabtsevych Peter Ruvynovych (Rabynov Eruhym-Fyshel Ruvynovych) was born 25 May 1923 year in the city Drogicin, Brest voevodstva (till 1939 year - Poland).
Father Rabynov Ruvyn Shlemovych (1890), mother - Rabynova Fyshelevna Polina (1892), sister Rabynova Эster Ruvynovna (1914), brother Leo Rabynov Ruvynovych (1916), sister Rabynova Ryva Ruvynovna (1921) birth year.
Parents come from the Lyubeshova that at Volyn. During a otstuplenyya nemtsev in 1916 year s moved in Drohochyn. In Drohochyne we lived until 1924 year.
In 1924 year, Father received a work in ymenyy pomeschyka Ordы in Mokroy Dubrova Lohyshynskoy hmynы, Pinskij starostvo, Brest voevodstva. Father of Swiss specialty sыrovar sыra.
In Mokroy Dubrova were born Brothers David and Aaron.
In our soblyudalys all the family Jewish tradition, despite it, that in ymenyy been only one our Jewish family. Parenting and grew zanymalys in Polish schools. Nanymaly our teacher for Study of Hebrew and evreyskoy culture.
He graduated from Brother Leo in Pinskij snyftarbut Gymnasium.
When I podrosly, David and Aaron, materyalnыe opportunities in the family uhudshylys, and studies in our Gymnasium That was impossible. Parents withdrew of room in mestechke Lohyshyn (5 km from ymenyya). There we studied in Polish schools, also with teacher yzuchaly Hebrew. In Lohyshyne lived near 200 The Jewish families, That was three synagogues, two Resnik. Our Parents spent all holidays with us in Lohyshyne.
In 1936 He graduated from the school year I povshehnu in Lohyshyne and entered Pynskoe evreyskoe remeslennoe school. Parents withdrew in Pinskij of room, and has moved Tuda studies I, David and Aaron. I Studied at school, They evreyskoy in school. For us smotrela starshaya Эster sister, she has been for us as a mother. Leo called serves polskuyu Army in kavaleryyu.
In the Army sent the ego learns to voennuyu feldsherskuyu school. He uh s Success He graduated from and after okonchanyya served in the Army medical assistant. Sister Ryva lived with parents in Mokroy Dubrova and pomohala them.
In 1938 year pomeschyk Horde sold ymenye krestyanam, and a lot families, rabotavshyh in Nam, remained without work, including, and My parents. In 1938 year, has moved in Pinskij They shot the apartment and on the street Monyushko, 10/10. There was will live our family.
Father was a bezrabotnыm, mother has a job beloshveykoy sister Ryva - haberdashery seller on the street in Kosciusko owner of the house in Feldman Shmytta. I Studied in remeslennom school, and pays for Textbook Parents not ymely something. Popechytelskyy school council dismissed me from platы, and I kanykulы dolzhen was a job - Help fulfill zakazы College.
In 1938 year, withdrew marry sister Эster by Abraham Varshavskoho.
In 1939 year zhenylsya brother Leo, worked as online at fanernoy factory Lurie.
We (Parenting) lived svoymy thoughts, poseschaly clubs Shomer-Olumy and Shomer-Atsser, dreamed their ranks countries. In the city of Pinskij, where lived near 29 thousand. evreev, a question on the street has been Jewish, Total population That was 36 thousand.
On Saturday went to listen bolshuyu synagogue cantor and thus pray. Went to cinema. At the time we pokazыvaly films at The Jewish language "Tkyyaskaf", "Derdыbek", "Mamэlэ." Dreamed about the future.
In 1938 after the Anschluss of Austria year and Hitler became the Czech Republic to Poland trebovat dantsyhskyy corridor, and it became clear to us that the War on the nose. In March 1939 the year in Poland has been announced the pervaya mobylyzatsyya in the Army. Was a problem must older brother Leo. I spring of 1939 year remeslennoe He graduated from college and became the Help ottsu garden guarding service, who took on in the rent.
Starshaya sister has been in the Situation, waited a child. Menshye Dvayd Brothers and Aaron He graduated from the school. David pomohal sisters husband trading in the store. At the soul of all That was in very nespokoyno. In the city of polskye properties materyalnuyu requested aid for the purchase of equipment My voennoho, especially on protyvovozdushnuyu defense ranks began to schely in svoyh gardens.
After signing the Molotov-Pact Rybbentropa nachalas Polish-nemetskaya War. In September pervыh numbers k we will go in Pinskij began to vahonы with ranenыmy. Hospytal in yezuytskom was a cathedral. Father and we, children, send Watch and again impossible not to see his brother.
K we were in Pinskij pryezzhat lot Refugees, especially, from the evreev hlubynы Poland.
17 September 1939 year sovetskye troops over a Polish-sovetskuyu border, and September 20 They already were in Pinskij. Polskaya power has been suppressed. As soon bыly of time zakrыtы all synagogues, Jewish schools (Private and obschestvennыe), all this is over a state-owned in hand.
Evreyskoe population took ward councils better, something nemtsev ward, because it knew the parties relations nemetskoy k Jew.
I entered the work in Western rechnoe parohodstvo. Parohodstvo razmestylos on the street Sovetskoe, 24. Admission to Division of Communications and worked as mechanics of communication.
Sister Ryva gatherings work in pyschetorh, menshye Brothers send in evreyskuyu school, which will be opened in. on baze snyftarbut Gymnasium.
My sister gave birth to daughter Эster and at Leve brother we knew nothing. In the eve of the year 1940 arrived on DOMO - bezhal from the nemetskoho Plaine, doshel to Brest, in Brestskoy fortress derzhaly ego more than the month sovetskye pohranychnyky, bye cited spravky about it. As soon ego of time wife gave birth to daughter Dynu. Having come from the captivity, he poshel work in horodskuyu Hospital and entered the Pynskoe medytsynskoe school.
From Pinskij vыsыlat are rich people in Siberia. My Father zavydoval эtym people. On talk that the ostanutsya They live, and we perish here that this is not beginning else war. In Tacoma kazhuschemsya spokoystvyy we have lived up to the beginning of Soviet-nemetskoy War. The last day, when our FAMILY has been together - this is 22 June 1941 year. This is first day of war.
22 June 1941 year. In this day all bыly together, there was no man only sisters of Abraham, he was a called for sborы in Brestskuyu fortress. In CEI voskresnыy day vыhodnoy arrived Ryva sister, she worked as planners in the construction polevыh aэrodromov. In this day his brother Leo in vыzvaly voenkomat, Ryva returned to the job, I too was a vыzvan to work. No one knew that the will be tomorrow. In the night with 23 to 24 June in the city nachalas panic, it became the cause of explosion powder consisting bыvsheho 84-th Polish pehotnoho Regiment. That's explosions in the city was svetlo, all population brosylos bezhat through bridge at Different Bank Pynы towards David-Gorodok. I and My Brothers too ushly from the city. On the third day we ripe formerly Soviet-Polish hranytsы, but we are not allowed pohranychnyky as how we have not yet been propuskov. Our passport sovetskoi parties bыly deystvytelnыmy, and restore us back to the Pinskij. Prybыv in Pinskij, poshёl to work. The officials uehalo for cargo vehicles in эtu panycheskuyu same night. In the city of all power has been in the commandant dneprovskoy flotylyy.
In Pinskij nemtsы have come, and pervaya problem they have been: destroy of all evreev. Rasstrel was a thirty-evreev males. Among them was a parykmaher from the mestechka Lohyshyn, he fell, Then from the vыlez yamы, and in hours in 1942 year at the entrance to the ghetto polytsay has found in him kusochek Bread and rasstrelyal in place.
9 August 1941 Manuscript in Pinskij rasstrelyano That was 10 thousand. men (from age 6 years and older). In this day rasstrelyaly moyh brothers David and Aaron. I ostalsya in this day lived after that in time, when our house zashly nemtsы, I was in the yard Twal. Father too ostalsya lived, because the online pryatalsya in Attic. Pryatalsya online later that the 7th August 1941 year was a decree commanding g Pinskij nerabotayuschym Jew appears on the Train Station for Sending at work. 8 August made manifest A few hundred people. Эtyh people vыvely by city and on the field began to kartofelnom rasstrelyvat. A few remained Man Alive and have come into the city. Keep on in this case, razbezhalys garden is very rapid. And the 9th of August at the station no one pryshel. In the city of nachalas raid. Rasstrel in this day was a village in the woods Kozlyakovychy. On the same day has been announced the kontrybutsyya rented gold, silver, copper. If this is not Made will, it will begin the second round rasstrelov.
With the advent nemtsev me pozvaly job on rechnoy Shipping on prezhnyuyu job mechanics of communication. Komandoval эtym offices Malinowski. He took the job, except me, else troyh evreev - Botvynyka, Einstein and Radkevich. They worked as on line and I - at the station. All we remained four zhyvыmy rasstrela after the 9th of August 1941 g
In September 1941 year Pinskij mahystrat zamenyl The Jewish population sovetskye passport udostoverenyya (ausvays) zheltoho Colors. In two ego Cover seal was (yude).
By 1 May 1942 year evreyskoe population lived in svoyh apartments, but áûëî zaprescheno walks the sidewalks, to communicate with people neevreyskoy nationalities, going to appear on the market. 1st May 1942 the year we were forced into a ghetto zahorozhennoe. Camp-ghetto nahodylsya perimeter streets Zavalnoy, Lohyshynskoy, Gorky and Sovetskoe, and in the ghetto That was vhorozheno evreyskoe cemetery. Our families in the ghetto pomeschalas in 6 metrovoy komnatke, prohodnoy. We lived 6 Person (Father, mother, me, sister Эster with dochkoy and uh man Abraham). Abraham Varshavskyy bezhal from the nemetskoho Plaine from the Czechoslovakia in December 1941 and Manuscript pryshel DOMO in Pinskij.
Terms of ghetto life in bыly strashnыe. That worked as someone could exit from the ghetto, and there can be áûëî exchange of something for Ed. In the ghetto brings with him Ed zaprescheno That was when obnaruzhenyy sъestnoho - rasstrel in place. That was in the ghetto Two pompы with water hozhdenye in ghetto razreshalos with 7.00, and everyone wanted a Dialled drinking water. This is possible only make one That was early morning, and If Man came K pump a little earlier, his rasstrelyvaly in place. People in the ghetto Eli all that the grew from the earth, so the disease dyzenteryya and took very dystrofyya of many people (Especially, pozhylыh and children).
In the ghetto imported bread once a week. Rabotayuschym polahalos 200 hramm, Children of - 120 g and nerabotayuschym - 80 g, but bringing bread hvatalo for 150-200 people, and Total nahodylos 28 thousand. The Jewish population multitude in the city after Pinskij rasstrela 9 August has increased at the expense prybыvshyh evreev, bezhavshyh rasstrelov here from the villages and small mestechek vokruh Pinskij, in search of Salvation in Pinskij.
In May 1942 the year of rechnom transport in Pinskij appeared a new head of a young Günter Krull. My head Malinowski sent me to transfer the phone with a place in komnate to Another, because the Krull perestavyl svoem table in the Cabinet. So as a Jew I am, I was a obyazan wears levoy side of the chest and the back YELLOW circle. And so how I not worked, then on to this round was the seal of the organization, in kotoroy not worked. This is our áûëî udostoverenye. I pryshel K Krull in Cabinet and, when I zashel k nemu, on prykazal rent CEI circle. I emu said that this is mine udostoverenye, and I CAN ego rent, because it without him ubyut me on something Krull replied that the not zhelaet vydet unyzhennыm me that the same I Such a people, how's all. He said, When I snymal verhnyuyu clothing and walked without significant abusive. When I Finished their work by telephone carriers, Krull became the rassprashyvat at me proof of my family, I told the emu on the conditions of our lives, something at work receives 50% of the money that in the cafeteria goes zaprescheno, Krull poobeschal Help, When in stolovoy of all feed equally .
For next day received the Malinowski talonы us: me, and Botvynyka Radkevich, for dinner in the cafeteria. Once a week in the ghetto we soprovozhdal nemetskyy soldier with our work in order When we could bring Ed in the ghetto. Polytsyya obыskyvala us, when we soprovozhdal soldier. This is has been a merit Günter Krull.
In August 1942 the year vokruh Pinskij were shuschatsya tuchy death. Flowed on to unychtozhenyy The Jewish population. As we waited Pinskij ghetto rock of his end. This is áûëî of famous and old, and small. Krull became the me says that the online wants me to save, but how do it, he has not yet knows. He said me, When I talked with the relatives at home.
He told the me at clean up your Family, that the Father ego - surgeon in Berlin, brother of ego too surgeon and serve nemetskoy army. He told the me that the aid dvum svoym comrades-Jew uehat from the Berlin, avoided terrible tragedy.
Dolhoe time I did not say Natalia reshytsya mother and ottsu, something my head wants me to save. Krull always talk, if it on Natalia, it would be delivered of all evreev unychtozhenyya here, but this is not the ego strength.
When in September 1942 year in Pinskij from Kiev to parohode arrived with remontnoy bryhadoy non-ofytser Fryof, Krull and sent me on otremontyrovat radyopryemnyk parohode I эtu job sdelal very rapid. A nekotoroe time Krull pryshel on parohod and became the village Fryofom says, When online in Kiev ask the Chief Communications Shtoyde Accept me for work in Kiev. Fryof know what I Jew. It has been our Organization paramilitary, nazыvalas she "Vtorыm polevыm Division of Water Transport." She rasprostranyalas pool on rivers - Dnepr-Buhskyy channel Pyna River, Pripyat River with its tributaries and tributaries of the Dnieper with. Krull Natalia send me at work in this city, as a Brest, Kobran, David-Gorodok, but he talk that this is very malenkye city, there could òåáÿ computably polytsyya. In Kiev, said he, òû zateryaeshsya. Fryof poobeschal talks co Shtoyde. Krull became the doprashyvat me at Volume. Do I told the house about ego intentions to save me. I do not nykak Natalia nabratsya forces say When the mother wants me to save something Krull. This is a terrible word that the òû pohybnesh and I, perhaps, ostanus live. Gain strength, I told the mother. I uptake uh, as it smotryt on this is. She said: "You Ved znaesh that the tonuschyy hvataetsya a straw, you k эta straw podplыla so hvataysya for nee. If òû ostaneshsya lived sumeesh story, something worked with us These merzavtsы. " Mother sobrala me a little our family photographs, Two parы Belle, towels and a spoon. All of Me take spryatal and at work.
In the ghetto kazhduyu night was 300 zalozhnykov. If someone from the bygone to work in the ghetto is not vozvraschalsya in punishment ego and families must эtyh zalozhnykov rasstrelyvaly. Therefore uehat from the Pinskij I Natalia and not zhelal, bye Alive rodnыe.
Otprazdnovaly we in the ghetto Roshtashono, Emkypur in the ghetto synagogue has been, in this day no one went to the work. Nicholas Stary and of young, after all know that this is our last holiday.
In order to save me When I was a night dolzhen nahodytsya by predelamy ghetto. Krull delaet me pass on Night work. The argument there is that that the electricity podklyuchayut night, and I was a dolzhen proyzvodyt akkumulyatorov charge. My job nochnaya prodolzhalas neighborhood of 10 days. In the night with 28 on 29 October about 5-o'clock morning I uslыshal vыstrelы and barking dogs. Ghetto nahodylos from my work on rasstoyanyy not more than 800 m through 15-20 minutes pryshel Krull and took me a DOMO k. That ten days, who I worked as at night, the day went to the ghetto and everyone time evening leaving at work, proschalsya with relatives forever.
Krull s 29 October to 22 November pryyutyl me in svoem house, where he lived and worked as online. 22 Nov. He came to writing from Kiev co "second increase of the field department of water transport," When me otravyt to work. Krull sobstvennoruchno vыpysal me udostoverenye ëč ÷ íîńňč on Surename Rabtsevych Peter, ie yzmenyl my name on, Name and birth place. Komandyrovochnoe udostoverenye ehat in Kiev and will appear k soderfyureru Shtoyde. Krull predupredyl me, how to conduct themselves. Ehat only in cars for nemtsev, nahodytsya stations in the halls for nemtsev. Pryehav in Kiev, nykoho not sprashyvat, where my organization is located, find EE in Hillcrest. "Most importantly,-he said - get out from meeting with polytsyey, now your life in Your hands.
From ego razhovorov I knew something Pynskoe ghetto unychtozheno 29 October that the people on vыvely letnoe field Halevy village 5 km from Pinskij and rasstrelyaly. In Pinskij naschytыvalos ghetto neighborhood of 28 thousand people.
In this day the lost: mother Rabynova Polina Fyshelevna Father Rabynov Ruvyn Shleymovych sister Varshavskaya Эster Ruvynovna, uh man Varshavskyy Abraham and their daughter Rita, as well as the wife's brother Levы Rabynova Haya, his daughter Dina and together with them all blyzkye, and all the familiar my life.
22 November 1942 Manuscript evening Krull soprovodyl me to the railway station and the railway was put in train, reaching at Brest. In Kiev I Popal 28 November. Night spent on station Polytsyya me pыtalas vыhnat from the hall to nemtsev. I obratylsya k nemetskoy zhandarmeryy, clean up your pokazыval udostoverenye, and me she razreshyla sit in dependence. Dozhdavshys end komendantskoho hour, I left the station and on Hillcrest nashel nuzhnuyu organization. "Second Division field-mounted" nahodylsya of Bogdan Khmelnitsky Square near the Cathedral Sofyevskoho. Dezhurnыy let me in a room, showed Classroom sonderfyurera Shtoyde and razreshyl LOGIN and Sesto me on the couch. I immediately fell asleep, because it must exist in the not sleeping 6 nights, was a guard on all the time. At 9.00 me razbudyl Shtoyde and otvez in shtatskuyu administration department of the second increase of the field. She nahodylas at the hem on the street Alexander. Shtoyde sent me in the Division of frames k Novytskoy formalize me at work. Novytskaya vozmuschatsya was: "How is this you sent with the sink on the east to the job! And we send to the village east of West. " Hey, I replied, what I podchynennыy and poehal Tuda, Where sent me, if you need it obъyasnenye, obratytes k Shtoyde. Novytskaya vыpysala me Novoe udostoverenye and, instead of just poyty When on the exchange of labor for receiving cards working, she velela me ydty yourself. Having come on the exchange of labor, mestnыe officials again began to question asked me - why I arrived with sink on east. Я обратился к немцу, начальнику этого отдела, а по-немецки я говорил без акцента, так же, как на польском и русском. Внешность моя меня не выдавала за еврея. Немец приказал выдать мне рабочую карточку, Без нее в городе нельзя было находиться, в ней ставилась отметка за каждую проработанную неделю каждую субботу и, если при остановке на улице полицией в карточке нет отметки о проработанной неделе, то задержанного отправляли на пересыльный пункт для отправки на работу в Германию. Поселили меня жить в общежитие по улице Верхний Вал, 70. Для прописки мне нужен был паспорт, а его у меня нет. В Пинске Крулль это предвидел и сказал мне, что в моем удостоверении написано, что мой паспорт находится по месту моей работы в Пинске, и на запрос из Киева он его вышлет почтой. Фактически мой паспорт на Рабинова был сожжен в печке. Я, ссылаясь на свое пинское удостоверение, твердил, что мой паспорт в Пинске. Из Киева выслали запрос и получили ответ от Крулля, что паспорт мой он отправил почтой. Через месяц я получил справку на работе, что мой паспорт потерялся при пересылке почты из Пинска в Киев. На основании этой справки и моих документов, выданных Круллем в Пинске, в управлении Подольского района г. Киева я получил паспорт на имя Рабцевич Петр Романович, русский.
В мае 1943 года мне исполнилось 20 лет. Мой возраст подлежал трудовой повинности на работы в Германии. Мне нужно было пройти комиссию на бирже труда, но я еврей, мне раздеваться нельзя, а комиссию пройти нужно, без этого в Киеве оставаться нельзя. С утра я пошел на биржу и крутился до 2-х часов дня. Я увидел, что многие подходят и говорят врачам, что они здоровы и готовы добровольно отправиться на работу в Германию. Я рискнул и тоже сказал, что на здоровье не жалуюсь и хочу ехать добровольно. Мне велели показать ноги, руки, глаза и тут же выдали все документы на отправку в Германию. Мне больше ничего не нужно было, потому что работа во втором полевом отделе таких, как я, освобождала от работы в Германии.
Призыв в Германию был для меня страшным испытанием. В период моего пребывания в Киеве в 1943 году Крулль помогал мне материально. Через унтер-офицера Фриофа он передал мне ящик спичек. За одну коробку спичек я мог купить полхлеба.
В 1943 году Крулль приезжал в Киев, и мы с ним виделись на расстоянии, никто не мог нас заметить.
В августе 1943 года под натиском Красной армии второй полевой отдел быстро эвакуировался из Киева. Мне предлагали эвакуироваться с ними на запад. В городе была паника и, когда я шел из общежития на работу, я попал в облаву. Всех нас, захваченных полицией и немецким патрулем, направили на вокзал для отправки в Германию. Переночевав на вокзале, утром я обратился к немцу и, показав свои документы, сказал, что я эвакуируюсь со своей организацией. Позже меня отпустили. Когда я пришел на бывшую работу, там уже никого не было. С конца августа 1943 года по день освобождения я с другими жителями Киева скитался по деревням, которые находятся вокруг Киева.
6 ноября 1943 года Киев был освобожден. Я вернулся в город и пошел на работу. Это уже было «Днепровское военно-восстановительное управление речного транспорта». При поступлении на работу нужно было написать анкету и автобиографию. Я в своей автобиографии описал всю свою историю, что по моим документам я Рабцевич Петр Романович, а фактически я Рабинов Фишель Рувинович, еврей, и хочу вернуть мою прежнюю фамилию. Принимая меня на работу, начальник отдела кадров Родман очень внимательно выслушал меня и сказал, что он мне очень сочувствует, но менять фамилию он не может и посоветовал мне обратиться в органы прокуратуры и милиции. Я тут же пошел в прокуратуру речного транспорта. Мне сказали там, что если я буду менять сейчас свою фамилию, то это будет значить для них, что я хочу скрыть от них свои дела при немцах в Киеве, и это будет поводом для моего ареста. Пинск еще находился в немецких руках.
В ноябре я призвался в армию, но работа на транспорте давала бронь. Призываясь в армию, в анкете я писал, что знаю русский, немецкий, польский, еврейский языки. Имея бронь, в декабре 1943 года я обратился к военкому направить меня в армию. Узнав, что я знаю польский язык, он решил направить меня на курсы, готовящие офицеров в польскую армию. Военком предупредил меня, чтобы я вручил повестку об уходе в армию на работе в день явки на пересыльный пункт. 31 декабря я должен был явиться на пересыльный пункт, а 27 декабря я заболел воспалением легких. Через месяц, в январе 1944 года, я явился в военкомат, и меня послали на медкомиссию. Результаты показали, что такие больные армии не надо. Мне дали ограничение и сняли его только в 1956 году.
В 1944 году был освобожден Пинск. Я написал письмо в село Ковнятин Пинского района знакомым нашей семьи. В это же село написал письмо из армии брат Лева. Так мы нашли друг друга. Он служил на втором белорусском фронте. Мне стало немного легче морально.
Восстановить свою фамилию я смог только в 1956 году, потому что все еврейские записи погибли вместе с раввинами, которые их вели. Я уже был женат и имел двух детей. Я законно сменил фамилию Рабинов на Рабцевич.
Сестра Рива Рабинова всю войну 1941-1945 г. г. служила в Советской армии. Войну закончила в Берлине. Проживает в городе Прилуки Черниговской области в Украине. Она имеет двух сыновей и четырех внуков.
Брат Лев Рабинов закончил войну в Порт-Артуре. В 1944 году женился на москвичке и переехал в Москву. Закончив мединститут, работал врачом в городе Балашихе Московской области, где проживает в настоящее время со своей дочерью и ее семьей.
Всю свою жизнь я рассказывал детям и внукам о своей судьбе и о их предках. Я рассказывал о человеке, который меня спас. Каждый год ездим в Пинск на могилу предков. Моя семья:
жена — Рабцевич Евгения Абрамовна,
дочь — Хмельницкая Полина Петровна,
ее сыновья — Хмельницкий Владик, Хмельницкий Вова,
сын — Рабцевич Илья Петрович,
его сын — Рабцевич Алексей и его дочь — Рабцевич Вероника.
Всю свою жизнь я пытался найти следы своего спасителя. В своей первой биографии (1943 года) я писал о нем. Официальные просьбы не давали результатов, даже обращение в объединенное посольство Германии тоже результатов не дало.
В июне 1996 года группа еврейских узников гетто и лагерей (они из Киева) была приглашена малолетними узниками Варшавы и Кракова к ним в гости. В это число приглашенных попал и я. Спонсорами этого приглашения было общество «Максимилиан Кольбе Верк». В Варшаве нас встретили представители общества, это супружеская пара Мюллеров, Маргарет и Вернер, жители Германии из города Кельна. После нашего знакомства я начал просить у господ Мюллеров помощь — найти своего спасителя или его родственников.
На третий день нашего пребывания в Варшеве Маргарет и Вернер Мюллеры уделили мне внимание и выслушали мою историю. Мне было очень тяжело говорить, ведь я более 54 лет не разговаривал по-немецки, речь моя была более еврейская. Вернер переводил Маргарет, а она записывала. Я им показал копии документов, которые мне выдал Крулль. Они подробно записали мой рассказ, взяли копии документов. В своем рассказе я им говорил, что Крулль должен жить в Берлине, так как он говорил мне, что его родители жили в Берлине. Я сказал Мюллерам, что второй полевой отдел водного транспорта был военной организацией и нужно попробовать обратиться в военный архив Германии. Мюллеры пообещали найти его родственников. Во время своей беседы с господами Мюллерами я чувствовал, что этих людей прислал мне сам Бог.
14 ноября 1996 года Мюллеры позвонили мне из Кельна и сообщили, что они получили известия из военного архива. Крулль пережил войну, умер в 1979 году в возрасте 62 лет, Штойде пропал во время войны. Жена Крулля Кристина и его дочь Янина знают, что во время войны в Пинске он спас Рабинова от смерти в пинском гетто, и они хотят встретиться со мной. Маргарет и Вернер Мюллеры стали спонсорами нашей поездки в Кельн. Они прислали мне и моей жене приглашение на поездку. По получении нами виз Мюллеры прислали нам авиабилеты туда и обратно. 16 февраля 1997 года они встретили нас во Франкфурте-на-Майне, поездом привезли в Кельн. В Кельне мы жили в доме Мюллеров и были на полном их обеспечении. Ездили на могилу Гюнтера Крулля в Дюссельдорфе, были у жены Кристины Крулль. Из рассказа Кристины я узнал, что военный архив через Дюссельдорфскую полицию запрашивал ее, знает ли она такую фамилию, как Рабинов, она подтвердила, что это фамилия человека, которого спас ее муж.
В Кельне проживает дочь Крулля Янина. Мы с ней встретились, и я рассказывал о детях гетто, которые знали, что их ждет. Она плакала вместе со мной. Очень жаль, что такой человек, как Гюнтер Крулль, так рано умер. Он говорил своей жене и дочери, что я должен жить в Киеве.
Я и моя семья выражает большую признательность господам Мюллерам, которые приложили так много физических и материальных средств для встречи с семьей моего спасителя. Этих людей прислал мне сам Бог. В 1997 году моя история о спасении попала в Национальный институт памяти катастрофы и героизма Яд Вошем в Иерусалиме. 10 января 1999 года моему немецкому спасителю Гюнтеру Круллю было присвоено звание «Праведник народов мира» (посмертно).
НОВЕЛЛА
Рабцевич Петр Рувинович
Был солнечный, воскресный день. После изматывающей трудовой недели все старались отдохнуть, набраться сил завтра вновь изнурительная, каторжная работа, вновь осточертелая брань, окрики конвоя,глухие удары дубинок.
Завтра, еле волоча ноги, со «свежими
» силами, громыхая деревянными колодками — опять на завод.
Вдруг слышу на улице: «Новенькие прибыли!.. Одни бабы!…» кажется, из Днепропетровщины»…
Любопытство взяло верх над усталостью. Спускаюсь с трёх ярусных нар, спешу к «вактштубе». Там действительно стояла нестройная колонна уставших, подавленных страхом неизвестности, женщин — новое пополнение рабов для Рейха.
Да, они действительно прибыли с Украины, с Днепропетровщины, выходит, наши соседи. Мы ведь с Донбасса. Всматриваюсь…..Боже! Что сталось с нашим народом?… С нашими несчастными женщинами? Что это проклятая война натворила!…Какие это «бабы»!? Это ведь ещё девчушки, вчерашние школьницы, только от маминой юбки!… И уже в рабстве..»
Пока их считают — пересчитывают, усматривались в их лица на расстоянии.
Близко нельзя — поймаешь дубинкой по голове.
Взглядом останавливаюсь на одном личике. Это был живой образ ангела — прекрасные голубые глаза, полные безбрежной тоски и тревоги.
Это было чудесное творение Природы, завёрнута в какую то драную телогрейку из под которой виднелась видавшая виды юбка, детские ножки обуты в какие-то резиновые изделия- типа калош…
Мои наблюдения длились не более десяти секунд. Я успел понять — она очень устала и голодна, как, наверняка, и все остальные в колонне.
Мелькнула мысль: «Всем не могу, а ее надо отыскать и как-то помочь». У меня преимущество, я уже «старожил»; я полуголодный, а она совсем голодна. У меня в запасе хлеба 300 грамм (пайка)-вчера повезло: выиграл в карты.
Значит это ей.
Вдруг заорали на нас зевак: «Лос, раус, вэк!» и пр. Мы разбежались, а их, «новеньких», угнали в бараки.
Прошло время. Однажды утром нас выстраивали-пересчитывали на работу. Мужиков колонна впереди, женщины плелись за нами. Как обычно, крик, гам, удары дубинок. Наконец тронулись. Загремели по булыжникам сотни ног деревянными колодками. Идти более часа. Меня не покидала мысль: «Может, и она уже шагает где-то сзади». Оглядываться нельзя — получишь дубинкой. Но вот на повороте все же рискнул взглянуть мельком туда, на хвост колонны. О, да! Она попала на мой завод — шла она сзади колонны. А главное, мы оба были в одной смене. Буду искать с ней встречи. На заводе невозможно, т.к. где работают «остарбайтеры», станки огорожены решетками, на выходе немец с огромными кулаками.
В туалет гоняли всех через каждые 2 часа тоже строем — хочешь не хочешь — «Лос! Аборт! Шнель!» На это «мероприятие» отводилось ровно 10 минут.
В туалете покуривали, узнавали кое-какие новости — рядом через решетку «туалетничали» пленные французы. От них получали скупые новости…
«На остфронте наши начали гнать немцев». «Ура!» Французы не соврут:..
Опять назад в металлическую клетку… Опять гул станков, опять тысячи и тысячи подшипниковых колец в ящиках двигаются конвейером, куда и я должен кинуть в ящик свою порцию «продукции».От беспрерывного шума, грохота, напряжения трещит голова, не держат ноги, в желудке спазмы голода. Но надо додержаться до конца смены…
И все же ко всему этому прибавились проблемы иного содержания. «Где эта незнакомка?» Куда попала? В какой цех?- все это надо выяснить, разведать… Буду охотиться в зоне, перед отбоем, перед тем, когда нас наглухо запирали в «штубах» на ночь…
Наконец встреча. Она уже в лагерной робе. Удивленно, насторожено смотрит на меня. Пауза. Я тихо предлагаю познакомиться, ответ : «Зачем? Тут запрещается, карцер»…Ого, думаю, она уже успела ознакомиться со здешним режимом. Я резко взял ее за руку: «Я Николай, с первого завода, живу в штубе «9». Слышу несмело «Галина, Галя, я тоже на первом». Боязливо оглянулась, выдернула руку и убежала…
Наш город в 42-м еще не «посещала» авиация союзников, хотя здесь было немало привлекательных объектов для бомбежек.
Но немцы предвидели плохое.Они соорудили заранее мощные железобетонные бомбоубежища прямо на заводе,куда все рабочие бегали прятаться в случае воздушной тревоги. Но вот как-то, в конце 42 года завыла вначале предупредительная и вскоре боевая тревога.Ого! Это уже что-то серьёзно. Мгновенно вырубаем станок и бежим в бункер. Внутри ещё горел свет. Полным- полно набилось людей. Почти сразу за мной загремели металлические запоры дверей. Всё. Тишина. Ждём. Надеемся, вскоре объявят отбой. Но нет. Зловещая пауза. В тот миг огляделся вокруг: Она, Галина здесь! Пробрался поближе туда, к ней. Вдруг началось!…Всё вокруг задрожало, затряслось загудела. Погас свет. Она схватила меня за руку, прижалась к груди: «Що це?» Я шепнул на ухо : «Нас бомбят»…Мы умираем?»…Как можно спокойнее отвечаю: «Очень не скоро».. Боже! Как я был не прав, сказав ей это. Но как я мог предвидеть, что будет с нами в дальнейшем?… Союзная авиация всё чаще и чаще наведывалась к нам, нанося довольно разрушительные удары по объектам, жилым квартирам.
Но вот и пришёл день этой жуткой трагедии. 23 февраля 1943 налетели днём. На этот раз я удрал за горы на попутной машине. В данном случае убегать по своему усмотрению нам уже разрешалось, лишь бы вовремя вернулись на рабочее место. В 3 часа дня кончили смену, ушли в лагерь. Много разговора о последнем налёте. Убитых из наших почти нет.
Ужин, отбой, заперли на ночь, отдыхаем. В полночь опять предварительная сирена. С наружи беготня, защёлкали ключи в дверях. В случае чего можем выскакивать, прятаться.
На душе, как никогда, тревожно, предчувствие беды. Стараюсь отогнать эти мысли. Вдруг идея. Нас ведь открыли,- побегу в барак к Галине, она ведь со мной не так трясётся от страха. Быстро шагаю туда. Вдруг боевая тревога, начали бить зенитки… И началось! Вбегаю к ним в «шубу», там все мечутся, ревут. Хватаю Галинку за руку, выбегаем вместе во двор. В небе светло, как днём, горят осветители, спущенные с самолётов на парашютах. Видимо на этот раз они собрались бомбить не только город, но и зенитные батареи, которые находились за рекой, рядом с лагерем. С ней мы успели вскочить в примитивный окопчик с настилом брёвен и слоя земли. Эти «сооружения» лагерное начальство успело построить «на всякий случай». Там было уже полно людей. Скатываясь, падая, залазим подальше от входа. Земля трясется, дрожит, в небе непрерывный рёв самолётов, гул зенитных батарей. В бесчисленном множестве, кроме авиабомб, посыпались фосфорные зажигалки. Они вонзались в землю, разбрасывая горящий фосфор и всё везде горит и пылает вокруг.
Кругом стоны, крики о помощи. Совсем рядом разрыв страшной силы. Бревенчатый настил над нами разбросало, как солому, мелькнуло: «Ну, кажется, всё». Хватаю Галку за руку, отрываю от земли, кричу: «Бежим!» Она почти без памяти, от страха не могла передвигаться. Я с силой потащил её наверх к выходу. Только выбрались — свист, удар, удар,ещё. Мрак, беспамятство… Очнулся, с шеи течёт кровь, воняет смаленым, кругом трупы, шевелятся раненные, вопли, стоны… Но где Она?. Её рядом нет! Опять оглушительный взрыв, боль в ушах, мрак. Очнулся уже утром в санчасти. Перебинтован — ранен, была контузия…
Срываюсь с больничной койки: «Где Галина? Что с ней»… Все вокруг мечутся, куда-то бегут, возвращаются. Никто ничего не знает. Нет, надо искать, скорее к Ней в барак. Там хаос, паника, слезы. Галины нет, Господи! Она, может, ранена… Бегу в женское отделение санчасти. Там полно пострадавших '. Стон, Слезы. Ее и здесь нет… Что-то меня сжимает внутри, в голове звенит, в ногах дрожь, предчувствие беды. Бегу на площадку среди лагеря. Туда стаскивают трупы со всех сторон. В почти в беспамятном состоянии передвигаюсь по этому жуткому месту… Узнаю Ваню из Смоленска, соседа по нарам. Бреду дальше, всматриваюсь, переворачиваю. Внутри непрерывная дрожь, предчувствие ужасного. Огромное желание не найти ее здесь. Но… вот… Маленький краюшек ее любимой кофточки торчит из-под кучи обгоревших трупов. Дрожа всем телом, одним рывком я вытащил ее и… дальше я ничего не понимал, не видел, я видел перед собой только мою милую, любимую девочку, мою Галочку. Вернее, как будь-то во сне, я видел лишь то, что от нее осталось… Левая сторона головы, тела и нога. Все остальное сгорело, превратилось в черную массу…
Бедняжка, в неё вонзилась эта проклятая зажигалка, брызжущая горячим фосфором…сущая смерть… Мне потом рассказали товарищи, как я зарычал диким звериным рыком, упал в беспамятстве, ухватившись за бесконечно дорогое,наполовину сгоревшее существо…
Боже милостивый! За что такая кара!? Тогда ей не было и 15-ти. Это был только-только распускающийся цветок жизни, никому не причинивший зла,не успевший рассмотреть и понять окружающий мир. Она только начинала жить…
Кончилась война. Прошло несколько лет. Понемногу уходило в прошлое всё то, что пришлось пережить всем нам. Мы начинали свою новую послевоенную жизнь… И всё-таки поздними вечерами, бессонными ночами приходили в память опять те годы нашей ранней юности… Во сне иногда приходила моя Галина.
Тихо, бесшумно появлялась и внезапно исчезала… Мне было от того и печально, и радостно-таинственно. Наяву я вновь и вновь вспоминал до мелочей те прекрасные мгновения нашей светлой и чистой любви. Помню случай, когда я её обнял слишком по-медвежьи,она вскрикнула: «Не надо, не смей, мама казала, щоб мене нихто не обижав…» Мама, мать, самый дорогой человек из нас… Я долго думал поехать к ней на Днепропетровщину.
Найти её, обнять утешить, всё рассказать… Но я струсил, не решился, побоялся, я не вынес бы того страдания материнского сердца…
Пусть бедняга думает лучше, что её Галинка где-то затерялась в этом огромном тесном и прекрасном мире, пусть надеется…
Всё-таки это легче материнскому сердцу, нежели весть о гибели своей бесконечно любимой, дорогой доченьки Галинки.
Я жил…
Я жил в такие времена,
Когда земля вокруг пылала.
Мне юность раннюю война
Своими танками измяла.
Изранив душу навсегда,
Я жертвой стал нацисткой воли,
Увяли юные года,
Я стал рабом и жил в неволе.
Ушли года куда-то в даль
И многое уже забылось,
Но, как и прежде, сердцу жаль
Того, что в жизни не свершилось.
Но не сотрутся у меня,
Для всех нас горестные даты,
И я склоняюсь у огня
У неизвестного солдата.
Я в край далёкий не дойду,
Где враг был свергнут в 45-ом,
И никогда уж не найду
Печальный холм-могилу брата.
Мы не забудем их во век,
Кто пал геройски под Рейхстагом,
Кто людям спас 20 век,
Чья кровь струится в алом стяге
Так пусть же проклята война.
С её жестокостью тупою,
Пусть не терзает вновь она
Планету ядерной грозою!
