Gel George Naumovich
O svazek, který hroby nezapomeňte
Narodil se v roce 1916 rok. Otec zemřel v roce 1921 za rok, a matka v čase nekotoroe vtorychno stáhl ženatý inženýr, stavitel Basila Ivanovič Nadezhdin. Na konci roku 1926 yr matkou a nevlastním otcem se přestěhoval do Charkova a po okonchanyya semyletky Tuda perebralsya a mnou. Vstupné do výroby Zavodskiy školy, pot na rabfak, pot v mashinostroitel ústavu, který absolvoval ve věku 23 let v roce 1939 g.
Prorabotav po okonchanyya celkem ústavu čtyř měsíců rostlinného Charkov "Light Shakhtar" inženýr-konstruktér, pád 1939 g jsem problém musí v Krasnuyu armády. Na konci prosince přišel v Tomsku, opredelen na 423 a strelkovыy pluku, tj. v pehotu, a okamžitě zaúčtovány ve stejném školním polkovuyu Jr. komandyrov.
Schytalos, že voynы sibiřský voennoho okolí (SybVO) dolzhnы bыt samыmy zakalёnnыmy a vыnoslyvыmy. V 40 až 50 stupňů mrazu, tři-čtyři Nedeli jsme žili ve stanech v tajze je otaplyvaemыh "sporák", konané zapojit se do čerstvého vzduchu, často ustrayvalys Ski perehodы pro 200 yardů a lyžařské závody a letní - sorevnovanyya plaváním, lehkoy atletika, hymnastyke. Myslím, že ne, protože pokud fyzycheskaya příprava a sportovní charakter, který vыrabatыvaetsya u sportovců, já dělám ostalsya pravděpodobně na podzim a v zimě 1941-42 zhyvыh dvouleté období.
24.června ráno jsem vernulsya v tvém pluku v Tomsku. My bыly sobranы otdelnuyu ve vedení zasláním Kemerovskoe pehotnoe školy průměrné komandyrov. Uznav To jsem pryunыl. Byl přesvědčen, že zatímco dokončení školy, zakonchytsya válka, a já pak, jako nadporučík, může nadolho Podání zadržet v armádě. Proto reshyl dobyvatsya Odeslání frontu. Ve stejný den, 24. června, v poště PNSH-2 (zástupce náčelníka štábu na razvedke) jsem dorazil na nádraží. Jsme potopena v vahonы otpravyly a složení v západním směru. K říjnu 42 z průměrné komandyrov z 3. praporu, vыehavshyh co mnoy z Tomsku, v řadách zůstal jen tři, a v říjnu 1941, naše 166 g jsem dyvyzyya, vhodyvshaya složení 19. armády, dostal se pod okruzhenye Vyazmoy a přestal existovat.
Plaine
10. října Naposledy jsem byl zapojený do boje. Muži zraněn do nohy od pulemeta. Kost je zadelo, ale rána byla velmi hlubokoy na výjezdu Propan patnáct centimetru. Sanytarы mi pomohla dobratsya sanchasty, a já s obtížemi Natalia peredvyhatsya s pomocí podobnosti kostыlya, který sdelaly mi z větví. A 11 říjnu jsem spolu hodně co krasnoarmeytsamy druhý upadl do zajetí. Plennыh stroyly v kolonnы a spolu s sanytarnыmy povozkamy s ranenыmy na Lesnoy drahá ohranoy otpravlyaly v západním směru. Večer jsme se okazalys v obci, která se nachází v lese. Nejsme dost, razreshyly pouze ezdovыm koně pít ze studny. Morosyl déšť a já ukrыlsya od něj, pryzhavshys k vrhnout na zdi a opyrayas kostыl. Najednou někdo dernul mě za rukáv. Viděl jsem to a obernulsya nemetskoho voják. On, ozyrayas podle stran protyahyval mě pot a kus chleba.
- Ess, nur scnheller (Kushaiah pouze pobыstree) - řekl a skrыlsya o uhlom bouda.
V hrnci se teplыy jinde a polévková lžíce. Jak jsem jen oporozhnyl nadhazovače, znovu objevil vojáci hrnec, a ulыbayas a zavádění:
- Schmackt gut? (Chutná?).
- Sehr schmackt, danke. (Velmi chutné, díky) - odpověděl jsem. Voják, ohlyadыvayas, skrыlsya.
Ranní kolonnы plennыh dvynulys další. První lesnыm na silnicích, pak - na dálnici Moskva-Minsk. Po stranách každou sobotu ráno kolonnы chyslennostyu ne já pyatysot pánské s interval 15-20 metrů přišli nemetskye avtomatchyky. Plennыh nesmí krmit, ale bыly jinde zbytky suchých dávek, které jsme uspely dostat, jak se dostal do zajetí. Byli jsme válcované Yartseva. Ve sloupci musí existovat ostanovylas na okraji jakési derevushky pro rekreaci. V derevushke nemetskyh Několik vojáků olůvko na armeyskuyu krabic košíku. Uvydev sanytarnыe povozky, dva vojáci a podoshly prykazaly všichni slezt. Ostavshyhsya na povozkah tyazheloranenыh a hned střílel, velely ezdovыm trupы nájem, někdo více derzhalsya na nohou, válcované prysoedynytsya věž a povozky přijata. Sloupec tronulas týden Metrů od silnice byla pyatnadtsaty nebolshoy domyk u dveří si myslí ego pozhyloy nemetskyy ofytser s pystoletom v ruke. Na nablyudal podle ranenыmy dosáhl K dálnici. Ranenыm, který podle jeho názoru, špatné peremeschalys, na strelyal v zatыlok. Když jsme pryblyzylys k. nemu, řekl jsem:
- Wir konnen gehen. (Můžeme skupinové procházky). On odpověděl, prostě nic, a přes několik minut razdalsya vыstrel. Hromayuschyy několik spolupráce mnoy voják padl na zem. Opyrayas na kostыl I yzo všech sil staralsya není Chrome a myslel, že nebezpečí mynovala. Ale když dálnici na pět metrů a ostavalos razdalsya vыstrel a I oschutyl, že mě někdo budto dernul podle vorotnyk mezi rameny a sheey. Mhnovenno soobrazyl že nemets strelyal ve mně, v tselyas zatыlok, ale, k štěstí, nejen sovsem, a na dabы neopakují vыstrel spadl a prytvorylsya ubytыm. Naše kolona ushla, a já jsem ležel bez dvyhayas, stejně jako rozhovor slyšel Nemtsev místě. Prymerno časem k. derevushke podoshla jiný sloupec plennыh a raspolozhylas pro rekreaci. Vstal jsem a obrátil podoshel sloupec. Pro moymy Peremeschenye nablyudal poručíka, opyrayuschyysya, a jak já, samodelnыy kostыl.
- Kolegové, vy cheho razlehsya na silnici? - Příjem ve mně.
- Dolgikh rasskazыvat, zlepšením otoydem dále zde to, pomsta, - odpověděl jsem.
Moeho nový název byl Alexej Volkov seznámil v něm také, že byl ranenye nohy. Alexej obъyasnyl mě, něco ne všichni boytsы s ranenyyamy Noh vыderzhyvayut kolonnы tempo a postupně otstayut. Ti, kteří otstal, rasstrelyvayut. Proto on-line během rekreace peredvyhaetsya hlavy kolonnы.
Brzy dvynulas sloupec v cestě. Jak a preduprezhdal Lesch, jsme postupně začali otstavat. To dlytelnoy hodbы začíná nemocnou nohu. Ale trupы omezit silnici a na konci vыstrelы kolonnы nucen dvyhatsya bыstree, preodolevaya bolest. Pervuyu zastavení sloupce sdelala v průběhu času.
- Smotry do své smrti zůstal prymerno dvacet metrů - řekl Lesch, ukazыvaya na konec kolonnы. - Nechte probyratsya vpřed znovu.
Počet štěstí, je to naše "bylo predposlednyaya perebezhka." Brzy jsme se dostali do tábora na okraji voennoplennыh Yartseva.
Pozemek ploschadyu několik polí ve stejném hektarov avtostradы ohorodyly ostnatým provolokoy týden Uvnitř yzhorody - několik postroek skladskoho typ, na okrajích - věž s pulemetamy. Plennыe raspolahalys posredy pole ukrыvayas v naspeh jam vыrыtыh týden Večer jsme pokormyly chechevychnoy balandoy vыdaly a jeden Švéd. Protože to, zvýšení pole tábora v plennыh ostatní poputnыh stroje otpravlyaly v táboře. Leshu a poslal mě do tábora pod Smolensk. Semnadtsat plennыh razmestylys v zadní části stroje. Komandoval nám non-ofytser. Při on-line ve nekotoroe času otluchylsya a nemets řidiče Dostála, protože do tří bochníku chleba sydenyya a protyanul nás.
Smolensk tábora, kde jsme přijeli večer, a jako yartsevskyy, byl peresыlnыm. Na další den ráno jsme nakormyly balandoy s plátky chleba a otpravyly na nádraží. Je potopena v gondole a jel na západ. Je obtížné říci, jak moc Muž, který byl v poluvahone každého, ale zároveň nemohl sedět, a mnoho stála. V Puti nás krmili, ne poyly. Když opravlyatsya v dřevěné podlahy pár sdelaly otverstyy, vыlomav Klasifikován s pomocí nožů. Zvláště těžké to bylo téma, ne někdo Natalia po celou dobu stání. Leshe a já štěstí, podařilo ustroytsya od dыrky v anketě, může být áûëî prysest. Do konce dne patrech přijel do Minsku a poprvé sdelal kratkovremennuyu zastavení. Naše metrů automobilů nahodylsya v takovém dvacet vodoprovodnoy sloupce. To je áûëî muchytelno - vydet počet vody a žádná možnost ymet napytsya. Ne vыderzhav, jeden z plennыh vыskochyl z poluvahona a pobezhal se dvěma sloupci banku k, ale tady bylo zabít.
Ráno sleduyuscheho den jsme přijeli do Vilniusu, a poledne - v litevském městě Alytus nebolshoy, kde velká nahodylsya statsyonarnыy Camp voennoplennыh.
Máme v baráku s Leshey pro průměrného komsostava - stájí, kde na betonové podlaze, nátěry solomoy, p-pechkoy "burzhuykoy" ve středu, v blízkosti razmestylys lidí chetыrehsot. Pryblyzhalas zima v kasárnách To byla zima. Nemtsы vыdaly pylы a toporы a razreshyly rubyt štěpen predelamy tábora. Эtoy rabotoy v doprovodu ochrany zanymalys nejzdravější. Pokud teplo začala "kamen" byl teplee, ale ne Nams. Jídla, která byla velmi skudnыm denně ve bochník chleba uvnitř pozelenevsheho na shesterыh, êàæäîìó - nadhazovač tráva čaj ráno, odpoledne - velká lopatka balandы, večeře - opět travyanoy čaj. Balanda sostoyala z vody a edva promыtыh neochyschennыh a zelenina: kapustы, kartoshky, bryukvы. Kotle mыlys špatné, a tady balandы Shell nepryyatnыy vůně, ale holodnыe plennыe prohlatыvaly svoy portsyy mhnovenno. Kvůli hladu, zimy, zranění a onemocnění úmrtnost mezi plennыh uvelychylas. My to Leshey také začala teryat síly. Zachránil nás pak v tom, že hlava lahernoy polytsyy slomalys hodiny, a on yskal mezi plennыh chasovschyka. Lesch k armádě pracoval jako mistr chasovыm. Pro uspeshnыy opravy hodin emu se představila dva bochník chleba a čistí v kuchyni opredelyly kartoshku. Za jejich práci čističe postupovali balandы nadhazovače a mohl by přinesl do léčby kasáren kartofelnыe. Lesch nashel někde ve smetí plovoucí staruyu. My třel na neutronové léčby a zapekaly na kamnech.
V Camp hospytale
Пленных заедали вши, начался сыпной тиф. В конце ноября заболел и я, и меня определили в тифозный барак лагерного госпиталя. В госпитале больные лежали на голых металлических сетках кроватей, матрацев и других постельных принадлежностей не было. Тиф я перенес сравнительно легко, хотя и не получал никаких лекарств, очевидно благодаря сделанной в армии прививке. Но организм ослабел, и меня мучил голод, а связи с Лешей не было. Лагерный госпиталь обслуживали советские врачи, тоже военнопленные. Однажды утром в бараке появилась женщина-врач. Это была Лидия Петровна (фамилию не помню), спортсменка из лыжной команды СибВО, с которой я вместе участвовал во всеармейских соревнованиях в Москве. Она тоже узнала меня и со следующего дня приносила сама или передавала через других врачей густую баланду (врачей кормили лучше), а иногда и кусок хлеба. В начале января Лидия Петровна пришла в комнату, где я лежал, и кроме баланды и хлеба дала каждому по кусочку сала, которое удалось раздобыть у местного населения.
Меня собирались уже вернуть в офицерский барак, но начался голодный понос. Я очень быстро терял силы. Лекарств не было. Спас меня Леша, которого по моей просьбе отыскала Лидия Петровна. По совету одного старика из нашего барака он раздобыл на полицейской кухне кости, пережег их на барачной “буржуйке” и истер в порошок. Я стал принимать регулярно этот порошок, питаясь только сухарями и кипяченой водой. Их мне каждый день приносил Леша, выменивая хлеб на мою порцию баланды. Через несколько дней понос прошел, и снова начало мучить чувство голода. Лидия Петровна сама заболела тифом, и помочь не могла.
Я и мои соседи по палате мечтали о еде во сне и наяву.
На улице летали голуби и часто садились на наш подоконник, заглядывая в окно.
Молоденький солдат Витя из брезентового ремня надергал нити, сплел веревки, сделал петли и разложил на подоконнике. В качестве приманки положил несколько крошек хлеба из своего скудного пайка. Но голуби склевывали крошки и улетали. И все же как-то утром в петлю попал голубь. Голубь с трудом держал голову, крылья его обвисли, видно попытки вырваться из петли отобрали у него последние силы.
— Э, брат, так ты ведь тоже доходяга, как и мы. Тебя убивать жалко, попробую тебя подкормить, — сказал Витя, осмотрев птицу.
Все согласились с ним. Мы решили не съедать голубя и начали подкармливать его, делясь с ним крошками хлеба. Голубь очень привязался к Вите. Он жил на его койке и грелся, прижавшись к нему. Витя очень страдал от болей в животе, состояние его ухудшалось, и в один из вечеров он умер. Утром по баракам и госпитальным палатам собирали тела тех, кто умер в течение суток. Когда пришли к нам, обнаружили лежащего на полу мертвого голубя. Птицу положили Вите на грудь и унесли их обоих.
У меня начали опухать от голода ноги, появились отеки на лице. От длительного лежания на металлической сетке на спине продавились ее отпечатки. И Леша принес печальные новости. Он вступил в пререкания с лагерным полицейским, избившим работника кухни, за что был избит и изгнан из числа чернорабочих. Мы лишились дополнительного питания.
У литовских крестьян
Не знаю, что было бы со мной, если бы в мою судьбу снова не вмешалась Лидия Петровна. Она очень легко перенесла тиф, вероятно, тоже благодаря армейской прививке, и, выздоровев, сразу же навестила меня. Увидев, как я распух, сказала:
— Нужно вас спасать. Попробую включить вас в число тех, кого направляют к крестьянам.
Попасть к крестьянам было мечтой всех пленных, но больных — несбыточной. Я попросил Лидию Петровну позаботиться и о Леше. Вечером она привела его ко мне и дала задание привести себя за ночь в порядок. Ножницы мы взяли у Лидии Петровны, а бритва у нас была своя. Утром следующего дня Лидия Петровна привела нас, постриженных и выбритых, в лагерную канцелярию, где проходила передача пленных крестьянам. В помещение заводили десять очередных пленных и выстраивали в одну шеренгу. Литовцы по очереди заходили и выбирали себе работника, стараясь выбрать наиболее здорового и сильного. Мы с Лешей стояли рядом, втянув животы, чтобы казаться стройными и здоровыми. Никто из присутствовавших крестьян не взял больше одного работника, и нам с Лешей пришлось расстаться. Ко мне подошла небольшого роста литовка лет пятидесяти, улыбаясь, взяла меня за руку и подвела к столу, где оформляли документы. При этом она сунула оформителю солидный сверток. Мы вышли за пределы лагеря. Мне не верилось, что я иду без сопровождения автоматчика.
Так в начале марта 1942 г. я попал в работники к Доминикасу Маславскасу и его жене Аготе. А из лагеря меня забрала сестра Аготы Юлия. Доминикас, Агота и их дети Янина, Юлия, Пятрас, Она и Бронис жили на хуторе Мецюны. Но так как их дом в начале войны сгорел от попавшего в него снаряда, они временно поселились в лесничестве вместе с семьей лесника. В семье Маславскасов никто не знал русского языка, а в семье лесника все довольно хорошо говорили на русском, и это мне очень помогло, пока я сам не научился немного говорить и понимать по-литовски. По прибытии в дом лесника первым делом решили меня вымыть и постирать мою одежду. Во время мытья выяснилось, что я не упитанный, как это казалось с первого взгляда, а опухший от голода. Узнав об этом, хозяева мои сказали, что ни о какой работе не может быть и речи, пока я не окрепну. Агота даже всплакнула и приготовила мне яичницу с салом и другую жирную еду. Я помнил, что было со мной после куска сала, и уже знал, что после длительного голодания человек может даже погибнуть, если переест. Через “переводчиков” мне удалось объяснить хозяевам, что недели две мне можно есть только постную пищу. Ходил я медленно, пошатываясь, голова кружилась, но день за днем чувствовал себя лучше и лучше. Хозяева относились ко мне не как к работнику, а как к своему сыну. Все Маславскасы, кроме маленького Брониса, были заняты какой-нибудь работой. Мне не поручали никакой работы, только кормили и всячески обо мне заботились, но я чувствовал себя нахлебником, и меня мучила совесть. Поэтому я помогал их младшей дочери школьнице Оне в изучении математики и рисования, а она обучала меня литовскому языку. Потом начал носить воду из колодца, рубить дрова, постепенно втягиваясь в работу.
Я уже многое понимал по-литовски, мог сам говорить, и из Георгия превратился в Юргиса. Хорошие отношения сложились у меня с лесником. Он часто по вечерам приглашал меня к себе. Как-то в середине апреля у лесника собралась компания пожилых литовцев. Я и военнопленный Петр, работник лесника, проходили мимо веранды, где сидели хозяин и гости, и нас тоже позвали в компанию. Усадили за стол и начали расспрашивать о жизни при советской власти. Мы рассказывали, стараясь обходить отрицательные факты, было стыдно и обидно представлять свою страну в неприглядном виде. Я спросил у одного из гостей, пожилого крестьянина:
— Господин Мергялис, скажите, пожалуйста, почему литовские крестьяне так хорошо относятся к нам, советским военнопленным? И ксендз в костеле призывает прихожан помогать военнопленным.
— А потому, Юргис, что русский — наш брат. Когда-то, еще при царе Николае у меня было много русских друзей, с которыми я вместе служил в армии. Ваши политруки и комиссары пришли к нам и многих безвинных тружеников сослали в Сибирь. Но в том, что они сделали, ваш народ не виноват. И Бог у нас один, что у русских, что у немцев, что у литовцев.
После Пасхи приступили к полевым работам. Окончив семилетку, я год работал в колхозе у себя на родине в Богуславе. Умел ухаживать за лошадьми, пахать, сеять, бороновать, косить. Поэтому значительную долю работы взял на себя. Хозяева мои были очень довольны и старались кормить меня получше. После сева приступили к строительству дома взамен сгоревшего. Но тут пришли тревожные новости: пленных стали возвращать в лагерь. Мы с другими работниками-пленными решили бежать, но я не хотел этого делать, не поставив в известность хозяев, чтобы их не подвести. Моих знаний литовского было недостаточно для серьезного разговора, и я попросил старика Мергялиса быть переводчиком. Мергялис считал, что бежать опасно. Нужно пройти через большую территорию, занятую немцами, а в каждой деревне есть полицейские, и они могут нас выдать. Мой хозяин Доминикас предложил спрятаться у него и жить тайно, сколько потребуется. Но я и еще трое пленных, работавших на соседних хуторах, решили все же бежать и пробираться через линию фронта к своим. В дорогу меня собирали хозяева, готовили еду и самые необходимые для походной жизни предметы. Но бежать нам не удалось. За три дня до намеченного побега утром во двор Маславскасов въехала повозка с двумя литовскими полицейскими. Они приказали хозяевам отвезти меня в лагерь. Агота и Она заплакали, а Доминикас молча пошел запрягать лошадей в повозку. Меня увезли из ставшего мне родным семейства. Всю свою жизнь Агота говорила, что у нее не пять, а шесть детей, шестой ребенок — я, Юргис. Мы встретились снова только через четырнадцать лет. Много лет после войны у меня не было возможности поехать в отпуск, мы с женой свои отпуска “продавали”, так как начинали семейную жизнь на голом месте, и нужны были деньги на одежду, мебель, еду, а пока были живы мои бабушка и мама, мы еще и им помогали. Впервые мы использовали отпуска для отдыха только в 1954 г. А летом 1956 г. я с женой и дочерью поехал в Литву. Разыскал хутор Мецюны. Вышел из машины и пошел к дому, не зная, кого там найду. В дверях появилась женщина, с удивлением вглядываясь в приближающегося человека. Вдруг она всплеснула руками и вскрикнула: “Юргис!?”. Это была старшая дочь Маславскасов Янина. С тех пор мы поддерживали дружеские отношения семьями, ездили друг к другу в гости, переписывались и считали, что мы не просто знакомые, а родня.
Но это было потом, а тогда, в июле 1942 г. я снова оказался за колючей проволокой.
На шахте “Карл Александер”
Примерно дней через десять нам приказали взять вещи, построили, пересчитали и привели на вокзал. Там уже стоял состав из крытых вагонов. Нас выстроили по сорок человек перед каждым вагоном, приказали раздеться и сложить одежду. Мы остались в кальсонах и нательных рубашках. Снятую одежду погрузили в машины и увезли, а взамен начали выдавать новую, сбрасывая у каждого вагона по числу людей. Комплект состоял из куртки, брюк и нательного белья. Одежда была трофейная, захваченная у поляков, французов, венгров. Наш вагон был предпоследним, одежды на всех не хватило, а время отправления состава уже подошло. Нас загнали в вагоны в нижнем белье, и поезд тронулся. Мы проехали Варшаву, Берлин и прибыли в Нейбрандербург. Пленных выстроили в колонну на привокзальной площади и под охраной автоматчиков повели за город. Вид полураздетых людей был ужасен. Женщины плевали нам вслед и отворачивались, а мальчишки швыряли в нас всем, что было под руками. Конвоиры говорили прохожим: “Вот она, Красная Армия, смотрите”. Когда сейчас по телевизору иногда показывают, как через Москву вели пленных немецких солдат, а за ними ехали поливальные машины и мыли улицы, я вспоминаю наш “марш” через Нейбрандербург.
Огромный лагерь находился на окраине города. Военнопленные из разных стран были отделены друг от друга высоким проволочным забором. После санобработки, наконец, выдали одежду. Мне досталась польская шинель, венгерская куртка, советские комсоставовские гимнастерка и брюки, французская фуражка и деревянные колодки вместо обуви. На спине, груди и коленях брюк белой краской были сделаны надписи “SU” (Советский Союз).
Все, кроме советских военнопленных, ежемесячно получали увесистые посылки от Международного Красного Креста, а некоторые — еще и из дома. Поэтому чувствовали себя неплохо и даже играли в волейбол. Наше питание было очень скромным, но значительно лучшим, чем в 1941 г. Советские пленные в этом лагере не задерживались, их отправляли небольшими партиями на различные работы. Дошла очередь и до меня. Я простился с Алешей Волковым, на этот раз навсегда, и был доставлен в поселок Баэсвайлер, в котором находилась шахта “Карл Александер”. Это было огромное предприятие, где кроме шахты работала обогатительная фабрика, коксовые печи и производство бензола. На территории шахты, огражденной высоким забором, стояли бараки, огражденные дополнительно. В них содержались около восьмисот советских военнопленных.
Был конец августа 1942 г. Мне присвоили номер 715 и распределили на работу в шахту забойщиком. Подъем в половине шестого, перекличка, завтрак и отправка под конвоем к шахтному стволу. Забойщикам приходилось работать полулежа. Норму установили — семь погонных метров забоя в смену. Если забойщик к концу смены не успевал вырубить норму, должен был работать, пока не выполнит. Поэтому мы поднимались “нагора” только часов в семь вечера и длительное время не видели солнца. Вечером после ужина и обязательной переклички мы валились на койки и мгновенно засыпали. В воскресенье — выходной. Кроме еды все мы получали ежемесячно по семь немецких марок, но на них была надпись: “Только для русских военнопленных”. На эти деньги можно было приобрести нитки, пуговицы, лимонад, которые периодически продавались в лагере, но не более.
От работы в полусогнутом состоянии начала болеть и опухать раненая нога, работать под землей мне стало тяжело. Выручил земляк из Харькова, тоже пленный. Он работал на шахте слесарем, и мастер его очень ценил. Василий сказал мастеру ремонтного цеха, что в лагере есть хороший слесарь. Слесарей не хватало, и меня забрали в цех. В фабрично-заводском училище при Харьковском электромеханическом заводе (ХЭМЗ), где я учился до поступления в институт, обучали очень хорошо, и я действительно владел несколькими рабочими специальностями.
Меня перевели в ремонтный цех и определили подручным к слесарю Францу Шонджену, спокойному доброму человеку лет сорока. Он делился со мной своим обедом, но серьезной работы не давал. Однажды Францу поручили изготовить колено крупного шахтного воздухопровода. Шаблон, по которому делали выкройку, был утерян. Франц дважды делал новую выкройку по своему соображению, но неверно. Найдя большой кусок картона, я при помощи линейки и большого циркуля сделал выкройку и, дал ее Францу. Франц взял мою выкройку и, убедившись, что она правильная, сказал:
— .Точно! Как ты это сделал? Научи меня.
После этого он общался со мной, как с равным. Узнав, что с Францем работает “умный русский”, ко мне начали обращаться за помощью молодые рабочие, которые учились в вечерних технических школах типа наших рабфаков. Я помогал им решать задачи по сопромату и технической механике. Остальные слесари и токари из числа пленных тоже не уступали немцам по квалификации.
Однажды утром, когда охранники привели нас из лагеря в цех, я увидел стоящего у верстака задумчивого и грустного Франца.
— Над чем задумался? — спросил я.
— Да вот, повсюду пропаганда и вранье. Нам все время толкуют, что русские — дураки, неполноценные. А я работаю с тобой уже почти два месяца и не вижу, чем ты хуже меня и других наших рабочих. Почему мы должны стрелять друг в друга?
Чем дольше работали вместе военнопленные и немцы, тем больше последние начинали понимать, что мы — такие же люди, как и они. Соответственно изменялись и взаимоотношения. В цехе был сварщик Гарри Вахтер. Он особенно сочувствовал военнопленным. Ежедневно Гарри приносил из дома бутерброд и поочередно отдавал его кому-нибудь из нас.
Наступил 1943 г. Однажды в начале февраля нас привели на работу, но в цехе шел траурный митинг в связи с разгромом армии Паулюса под Сталинградом. Выступал представитель нацистской партии. Он призвал немцев сплотиться для победы, обещал, что скоро появится новое оружие возмездия, и сообщил, что армия должна пополняться новыми солдатами, и пусть никто не удивляется, если на шахту придут работать немецкие женщины. Последнее сообщение вызвало недовольство рабочих. Услышав довольно громкий ропот, докладчик сказал:
— Вы возмущены тем, что наших женщин призывают на производство, чтобы помочь родине в трудную минуту. Я был на фронте, и у меня есть сведения, как помогают своей родине русские женщины. Они безропотно роют противотанковые рвы, работаю на шахтах, заводах и полях. Вот с кого следует брать пример.
Примерно в середине апреля сержантский состав лагеря зарегистрировали и сказали, что повезут в соседний лагерь. Я тоже попал в число тех, кого зарегистрировали. В большом лагере возле бельгийской границы собрали несколько сотен военнопленных с разных предприятий. Нас сразу же повели в столовую и сказали, что есть можно, сколько влезет. Обед из трех блюд был очень вкусным, и мы с жадностью набросились на еду. После обеда нас привели в большой зал, где за столом сидел немецкий полковник и люди в гражданской одежде. Один из гражданских открыл собрание и сообщил, что он — бывший майор Красной Армии, добровольно сдавшийся в плен. А сдался он потому, что не намерен защищать власть большевиков. Таких, как он, много, и они решили бороться за свободную Россию — без большевиков. Возглавит эту борьбу бывший советский генерал Власов, также добровольно сдавшийся в плен. Немцы помогут и дадут оружие. После вступительной речи майор предложил всем желающим бороться за свободную Россию подойти к столу и записаться. После длительной паузы подошел один из пленных. Записалось еще несколько человек, потом наступила пауза.
— Пусть они пойдут еще поедят и подумают, — сказал полковник.
Мы пошли в столовую, но есть уже не хотелось. Появились агитаторы, одетые в форму Русской освободительной армии (РОА). Они рассказывали о том, какая у солдат этой армии хорошая жизнь. После перерыва в РОА записались еще несколько человек. Немецкий полковник был очень недоволен такими результатами, а нас поздно вечером вернули в шахтный лагерь. Через какое-то время мы с товарищами решили бежать.
Побег
Jsem velmi doveryal Harry školník, s kotorыm podruzhylsya a reshyl posovetovatsya s ním.
Harry vыslushav mi řekl, že vpolne ponymaet nás, ale velmi Zateya opasnaya. Když jsme se dobratsya svoyh, musíte projít všechny Germaniya a dalších několik zemí, a zda je možná nepravděpodobné. A tady je dělníci sexuálními otroky vpolne reálné. Soudruzi Harry rasskazыval Emu v případech, kdy voennoplennыe bezhaly z tábora a "prybyvalys" K otroků, ale záruky, je to něco, co poluchytsya, nebyl. Harry poobeschal příležitosti jsme posylnuyu pomoc v přípravě na útěk. My vtayne yzhotovyly pot, nože a další země, které potřebuje k drahým veschy a nasushyly drobky na boty místo derevyannыh podoshv šité podoshvы z po částech transporternoy krmiv. Harry bude podrobnuyu mapa, kompas, nemnoho postarších shtopanыh rubashek s několika po částech nepromokaemoy textilie typu koženka. Vše, co veschy pryataly drovyanom v tuto chvíli.
Na konci května do dolu nových zisku 30 plennыh, a když osvobodyt o své místo v kasárnách jsme byli převedeny do prázdné garáže, prymыkavshyy válcované oplocení tábora. Takže budete potřebovat něco na útěku To bylo překonat alespoň jeden plot. Ale garážová vrata vыhodyla na nádvoří dolu, v noci jsme zapyraly a klíč hranylsya v prostorách, kde žil lahernaya Ocran. Jeden z nás podařilo probratsya v prostorách ochrany a udělat jednu z klíčových kusů otpechatok mыla, a my yzhotovyly dublykat. Kromě toho jsme pryshlos pohytyt z dílny Store synové spetsovochnыe kombynezonы, tak jak bezhat v kleymenoy oblečení áûëî bessmыslenno, by byl okamžitě pochopil, že jsme behlыe sovetskye voennoplennыe. Kombynezonov ve spíži To bylo velmi mnoho a nikdo zametyl ztráta.
Bezhat reshyly v noci na 22. června, a to prostřednictvím dvou let po začátku války. Přístřešky, ploty, ohorozhennыe a počet garáží noční stoyaschyy ohranyalys chasovыm, který neprerыvno patrulyroval эtu území. Past na garážová vrata na držení a každých 10,8 minut. Musíme bыly ulozhytsya za 8 minut, dokud garážových vrat skrыta doby.
To bylo moje práce ve frontě posunu nochnuyu, a to jak jsem okazalsya příspěvek garáž. Během dnevnoy minulého smenы I poproschalsya s vrátný Harry. V on-line proschane mi zapalovače, pár krabic spychek a torbochku S G. Po tom, jak v minulosti prošel důl ezhednevnыy odynnadtsatychasovыy vlak, já, jak áûëî uslovlenno, dozhdalsya, když Čas plynul od garážových vrat a skrыlsya o uhlom a podal zazhzhennoy spychkoy signál. Garáž se otevřely dveře dovnitř, a od NEE stáhl troe. My pereodelys na drovyanom bude podle dřeva spryataly lahernuyu oblečení, vzal svoy prypasы, perelezly přes plot a důlních ustremylys na východ.
Harry rady, příležitostně, když jsme zaderzhat jsme reshyly vыdat sebe tím, že ostarbayterov nazvatsya a druhé jméno. Tak jsem se stal Sergej Tsarenko, vzal Jméno a příjmení z jeho druhů bohuslavskoho dětství.
V táboře již bыly Dva neudavshyesya popыtky útěk. Behletsы othodyly z tábora pro 5-6 - kilometry a denní ostanavlyvalys pro rekreaci. Jejich úlovek, a yzbyvaly otpravlyaly v kontsentratsyonnыy tábora. Proto jsme reshyly v noci pervuyu odstoupit od tábora v řadě něco pro dvacet kilometrů a ostanovytsya dnevnoy na odpočinek, na pusté místo. Jak se chovat musí existovat, my podskazal Harry. Germaniya - není Rusko, a ne Ukrajině, kde vzdálenost od selenyya na selenyya ohromnы. V Hermanyy Málokdy prevыshayut pět kilometrů. Kromě toho všechny louky, kde dobytek pasetsya, razhorozhenы provolokoy na místě nebolshye. Rychlá peremeschatsya pouze na silnicích mezi selenyyamy a ydty pokud se ve obchvatu, bude muset po celou dobu perelezat provolochnыe ohrazhdenyya. Nicméně, v noci jsme pervuyu otoshly z tábora není méně než dvacet kilometrů. Jak lehké je jen začátek, ostanovylys pro rekreační posredy pšeničného pole a okamžitě usnul. Prosnulys v poledne, podkrepylys vejce a ohurtsamy, sorvannыmy na silnicích, a znovu ulehlys, ozhydaya temnotы.
Snažili jsme se popadayuschyesya obchází musí existovat poselky, ale odnazhdы noc rysknuly projít malenkoe selenye a viděl tak v plotě ze dvora na ulici stoyaschye bydonы. Oni áûëî mléko - nemetskye fermerы vыstavlyaly bydonы brána a ráno s uvozyla mléko stroj. Naše sušenky zakonchylys, Ostatní edы tam nebyl žádný, a tak jsme pryshlos přijde někdy v selenyya a otlyvat ponemnohu mléko z bydonov, stejně jako v zahradách sobyrat Mořkov, brambory, ohurtsы a pole - uši.
Prymerno na dvadtsatыy den naší cesty jsme ostanovylys na dnevku v lese. Najednou viděl, tak na tropynke kluk a dívka v metrech Trejo od nás. Najednou jsem uslыshal, jako dívka chlap sprashyvaet:
- Galya, pak přijde zítra?
Uslыshav ukraynskuyu řeč, tak jsem obradovalsya, že vыskochyl z Kustov a pozabыv na vsyakoy ostorozhnosty a velmi napuhal svoyh Zemliakov. S obtížemi se nám podařilo přesvědčit S uspokoyt a že důvod, proč my ne im nykakoho zlo. Prokázala, že muž a dívka - ostarbayterы, rabotayut na závod kyrpychnom a žije v kasárnách poblíž. V Hermanyy Nedávno se a údaje o životním ostarbayterov ví jen velmi málo. Ghali predlozhyla hlavní mistr, který v Hermanyy dlouho. Říkal, že na tvé muže a námi vыdast. Dvacet minut se vrátil s neutronu byl chlap dvacet pět let. Řekl nám o právech a povinnostech života, v ostarbayterov Hermanyy. Před předmětů, jak rasstalys, Naše Nové projekty přinesly známé skladby z kasáren materyy na kotorыh dopisů belыmy se synem pozadí, která byla napsána "Ost" Když jsme to šitá na jejich oblečení.
Vyměňte blíže se podhodyly K Rýn topics chasche vstrechalys platby, je museli starat o. My pryblyzhalys průmyslové zóny k, který bude usylenno ohranyalas a prodvyhatsya stanovylos všechny trudnee. V den, kdy po úniku trydtsatыy jsme reshyly perezhdat den v pšeničném poli poblíž rucheyka. Podkrepyvshys Zelenina, usínání a bыly razbuzhenы yarostnыm Laem malenkoy mutt, stoyavshey nad námi. Když jsme podnyalys, ona zalayala yarostnee jinde, a obě strany spolu ruchya rozsvítilo několik malchyshek. Uvydev nám, že plakal a pobezhaly směrem k vesnici. My shvatyly svoy veschy a brosylys ubehat vdol ruchya. Brzy se otočil, viděl tak, že bezhyt nám hodně lidí. Razdavalys křik "Halt!" (Stoy!) a vыstrelы. Když nejsme výstřel, reshyly ostanovytsya. Okruzhaya nás nemtsы pomalé pryblyzhalys týden Jejich To bylo nejméně pyatydesyaty, včetně polytseyskyy a dva vojáci. Několik bauэrov vooruzhylys ohotnychymy ruzhyamy. Jak jsem pochopil z potu s razhovorov, protože odynakovыh kombynezonov nemtsы yzdaly se nám sbytoho posádku amerického letounu.
Ale shodli jsme se, že prytvoryatsya nemetskyy sovsem nerozumí jazyku. Pak se mi podoshel Jaunty nemets a strčil prst do hrudi sám, říkal, že na nemets. Pot tknul prstem na mě a začal národností prosím seznam: anhlychanyn, francouzština, Ruso ... Když na doshel na ukrayntsa jsem radost vosklyknul:
- Ano, na Ukrajině!
Stejný obraz nainstalována, že dvě osoby nás ukrayntsы, a dvě osoby Russkie.
Přivezli jsme v poselkovuyu polytsyyu a zaperly v kůlně. Nekotoroe čas k vrhnout podoshel chlapa a ukrajinského jazyka řekl:
- Kluci, po obědě budete zpochybňována, a já budu překladatel. Nebojte se, když něco naplutayete Překládám podle potřeby.
Muži vыzvaly na dopros pervыm týden Já pryderzhyvalsya prydumannoy nám legendy:
- Domy v okkupatsyy, nežijeme bohatý. A my všichni rasskazыvaly čas, něco, co někdo v uehal Germaniya, dobře je živý a dobře zarabatыvayut, ymeya specialita. I kvalyfytsyrovannыy slesar, reshyl dobrovolně uehat v Germaniya. Ale tady yspolzovaly mě, jak chernorabocheho pro cesty opravy železničních. Žili jsme ve velmi špatných podmínkách, a tak reshyly odstoupit DOMO.
- A dělá znaesh OU, něco, co se doma u tvoeho kilometrů Trejo tisíc? Ať už jste si mysleli o svazku, že vůle, když poymayut?
Jsem vyjádřil údiv nad tím, jak bolshym vzdálenosti na Ukrajině a řekl, že nadeyalys, když jsme poymayut a pak otpravyat pracovních míst speciality.
Po doprosa nám opět zaperly v kůlně, a oznámil, že pot ráno otvezut v Эuskyrhen na výměnu pracovních sil. На следующий день нас сдали на биржу труда, а через несколько часов за нами на машине приехал немец. Он привез нас в небольшую деревню Фуссем, состоявшую из нескольких десяков домов. В Фуссеме была церковь, женский монастырь и фабрика сверлильных станков фирмы “Петер Гирардс”, куда мы и были направлены. Но в Фуссеме оказались только Борис, Петр и я, а Александра, который совсем не знал слесарного дела, направили куда-то в другое место.
Среди остарбайтеров в Фуссеме
Разместили нас в деревянном бараке рядом с фабрикой и выдали постельные принадлежности: тюфяк с подушкой, простыни и одеяло с пододеяльником. В бараке, кроме нас, размещалось еще шестнадцать человек — один 45-летний инженер строитель и пятнадцать юношей из Харькова, Ростова и Донбасса в возрасте от 16 до 20 лет. Шефствовал над нами пожилой немец Йоган. Ночью он нас охранял, а днем появлялся периодически для решения бытовых вопросов. Рабочий день длился двенадцать часов, с семи утра до семи вечера. В субботу работали до двенадцати, а в воскресенье отдыхали. Еду для нас готовила повариха-немка, но для нас ее было маловато. Хорошо, что вокруг монастыря, завода и вдоль дорог росло много фруктовых деревьев, и недостаток в еде мы пополняли фруктами. В пределах деревни остарбайтеры могли перемещаться свободно, но чтобы посетить ближайший город, расположенный примерно в ста километрах, нужно было брать разрешение в полиции. В ближайшие поселки ходили с разрешения нашего охранника Йогана. Так как в Фуссеме полиции не было, нас опекали двое полицейских из Мехерниха. Они поочередно приезжали на велосипедах и контролировали нашу деятельность. Один из них, старик лет шестидесяти, беседовал, спрявлялся о здоровье, расспрашивал о жизни и уезжал. А второй, сорокалетний, постоянно читал нотации и сообщал, какие нас ждут наказания в случае нарушения правил поведения. Нас он предупредил, что если мы вздумаем еще раз бежать, то будем пойманы и отправлены в концлагерь.
После выполнения пробных заданий нам присвоили первые разряды. В Германии у слесарей их было тогда три, первый — самый высокий. Но мы недолго прожили в Фуссеме втроем. Еще во время побега Петр поранил ногу, в Фуссеме он попал в больницу, ему сделали операцию, но спасти не смогли. Петр умер, похоронили его здесь же на местном кладбище. Через некоторое время мы узнали через других остарбайтеров, что недалеко от нас в Мюнстерайфеле появился новый остарбайтер, по описанию похожий на нашего Александра Нефедова. В выходной мы отправились с Борисом в Мюнстерайфель, зашли в барак. Один из остарбайтеров сидел к нам спиной и брился. это действительно был наш Саша.
Каждую пятницу мастер цеха приносил к нашему рабочему месту аванс, а в конце месяца производился полный расчет. Чистыми деньгами я получал 70 марок в месяц. Марки были настоящие, но купить на них без карточек еду или одежду было невозможно. Наша же одежда сильно износилась, кроме того приближались холода. Через девушек-остарбайтеров, работавших в монастыре, мы узнали, что там живут немцы-беженцы. Они находились на полном государственном обеспечении и часто, чтобы иметь деньги, продавали свою одежду. Мы купили у беженцев костюмы и пальто. Белья у нас не было, но, вспомнив опыт жизни на шахте, среди обтирочных материалов, которые привозили на фабрику, мы нашли трусы, манишки и даже цилиндр, правда, помятый. Так что мы даже сфотографировались на память в новых костюмах, в цилиндре и с трубкой.
В конце августа нам с Борисом выдали аусвайсы с нашими фотографиями и отпечатками пальцев. Там были указаны фамилии, имена, которыми мы назвались, когда нас поймали, год рождения, национальность и место работы. Мы снова отправились в гости к Саше и после обеда пошли в лесок поговорить без посторонних. Так был выработан еще один план побега.
Полиция выдавала Саше разрешения на поездки в отдаленные города, и он мог ездить туда на базары. Скупал часы, некоторые другие вещи, а потом их перепродавал. У него скопилась значительная сумма марок, и он решил потратить их на покупку для нас приличной одежды, чтобы не вызывать подозрений. Мы узнали, что такую одежду можно купить на черном рынке в Кельне или Весселинге. Саша стал ездить на базары и в конце сентября сообщил, что все готово к побегу. Но неожиданно он сломал ногу и только через четыре месяца снова смог ходить, опираясь на трость.
Второй побег
В апреле 1944 г. мы снова заговорили о побеге. Но нам с Борисом по-прежнему не выдавали разрешения на дальние поедки, а Саша легко получал разовые разрешения на выезд в другие города радиусом до 200 километров.
Мы наметили побег на первое воскресенье мая. Решили открыть свои планы девушке Наде. Она была родом из Белой Церкви, что неподалеку от Богуслава, где прошло мое детство. Надя работала в монастыре, помогала нам в свое время купить одежду и помогла приготовить продукты в дорогу. Мы взяли адрес ее родных, а ей написали адреса наших, и договорились, что кто раньше попадет на Родину, сообщит семьям о судьбе других. Еще мы договорились, что пришлем Наде с дороги открытки с информацией о себе в иносказательной форме. Открытки будем подписывать именем Надиной подруги Глаши, которая тоже работала в монастыре, но из-за начавшегося у нее туберкулеза была отправлена домой в Белоруссию.
В течение недели мы с Борисом подготовились к отъезду и в субботу, взяв необходимые вещи, отправились в Мюнстерайфель к Саше Нефедову. У него был чемодан, куда мы сложили продукты, у меня и Бориса — небольшие рюкзачки. Билеты на поезд Саша дал каждому. У меня и Бориса было по 200 марок, а основная сумма денег — у Саши. Борис и я были одеты в костюмы, легкие плащи и береты. На Саше вместо плаща было летнее пальто с бархатным воротником, черная шляпа, большой зонтик-трость и в довершение всего — очки с затемненными стеклами. Вероятно, поэтому на Сашу не обращали внимание полицейские, когда он ездил по Германии.
Часов в шесть вечера мы сели в поезд и прибыли в Бонн, где должны были сделать пересаду на берлинский поезд. До его прихода оставалось около двух часов, и мы вышли на привокзальную площадь, чтобы не болтаться на перроне. Когда возвращались, у входа на перрон военная полиция проверяла документы. Впреди шел Саша, опираясь на зонт-трость, за ним я и Борис. Сашу пропустили на перрон, даже не потребовав у него документы, а нас остановили. Убедившись, что у нас аусвайсы остарбайтеров и нет разрешения на проезд, приказали отойти в сторону и ждать. Мы видели, как Саша, оглядываясь, подошел к вагону и вошел в поезд.
Военная полиция передала нас привокзальной полиции. Начальник привокзальной полиции приказал полицейскому отвезти нас в городскую полицию, чтобы там с нами разбирались. Уже был вечер, мы шли по улице, а в трех шагах позади — полицейский. Впереди показалась грузовая машина, осветившая нас фарами. Улица была очень узкая, и мы вынуждены были прижаться к стене разрушенного дома, чтобы пропустить машину:
— Бежим, — крикнул я, и мы через пролом в стене скрылись в развалинах.
Полицеский, конвоировавший нас, был не первой молодости. Пока он сообразил в темноте, что случилось, пока достал пистолет, мы успели убежать далеко. Крикнув “Стой!”, конвоир пару раз выстрелил, и наступила тишина.
Идти на вокзал было нельзя, а чтобы попасть в Фуссем, пока нас не хватились, предстояло преодолеть пешком более тридцати километров. Благодаря близости вокзала мы легко определили направление на Мюнстерафейль и к часу ночи, соблюдая все меры предострожности, выбрались на окраину города и пошли вдоль шоссе. Через полчаса дошли до небольшого поселка. В Германии было принято оставлять велосипеды у входной двери или у калитки. Чтобы не попасть в концлагерь, пришлось нам взять два велосипеда, и к рассвету мы доехали до Мюнстерафейля. Ехать при дневном свете по шоссе до Фуссема было опасно. Поэтому мы оставили велосипеды у первого встретившегося нам по пути дома и пошли пешком по знакомой лесной дороге.
Никто не обратил внимания на нашу отлучку, так как мы нередко по выходным ходили навещать своего друга. В монастырском саду мы увидели Надю и рассказали ей о своих приключениях.
Примерно через неделю вечером после работы Надя пришла к нам и принесла нам письмо от “Глаши”: “Дорогая Надя! Я доехала до Берлина благополучно. Из парней ко мне никто не приставал. На берлинском вокзале попала под бомбежку, но все же удалось пересесть на краковский поезд. Уезжаю через десять минут. Со мной собирались уехать из Мюнстерайфеля еще две русские девушки, но по какой-то причине отстали. Целую тебя, привет всем нашим. Глаша”. С перерывом в четыре-пять дней были получены еще два письма. Во втором письме сообщалось, что Глаша приехала в Краков, была задержана польской полицией, но откупилась и уезжает в направлении Львова. Третье письмо гласило: “Братцы, сейчас сижу в польском кафе и трачу последние немецкие марки. Слышны залпы наших орудий. Буду пытаться перебраться к своим. До свидания. Ваш друг”. На радостях Саша потерял бдительность, и, попади письмо в руки цензуры или полиции, очень бы нас подвел.
Встретились мы с Сашей снова через двадцать пять лет.
Среди остарбайтеров в Золингене
Došlo v létě 1944 g. Нам стало известно о покушении на фюрера и потере Германией верного военного союзника — Италии. Чувствовалось, что авторитет руководителей рейха среди немецких рабочих очень упал. Только отъявленные нацисты продолжали верить в победу и агитировать за продолжение войны. Рядом с нами работал молодой парень Юпп Мауль, веселый и добродушный. Однажды он и еще один пожилой рабочий заступились за Бориса, когда у него случился конфликт с парторгом завода. И тот уже не рискнул конфликтовать с немецкими рабочими, а в начале войны у рабочих, открыто заступившихся за пленного или остарбайтера, могли быть большие неприятности. Юпп нередко высказывал в нашем присутствии свое недовольство фашизмом. Он рассказал нам, что в Германии появилась юношеская организация “Эдельвейс пираты”, которая противостоит фашистской молодежной организации. Как и мы, Юпп ожидал крушения нацизма.
В конце августа 1944 г. в один из рабочих дней утром появился наш охранник Йоган и распорядился собрать вещи и постельные принадлежности. Поступил приказ всех остарбайтеров мужского пола срочно эвакуировать на правый берег Рейна. Я успел сбегать в монастырь и попросил Надю сообщить моим родным обо мне, если она попадет домой раньше меня. Подошли две машины. Мы разместились в кузове, охранник сказал, что мы едем в город Золинген.
В Золингене нас передали представителю фирмы “Oswald Forst”, имевшей там машиностроительный завод, который выпускал протяжные станки и инструменты к ним. Всех нас, 11 человек, поселили в раздевалке теннисного корта. Бориса и меня направили в сборочный цех. На заводе работали поляки, французы, бельгийцы, итальянцы, рабочих из Советского Союза, остарбайтеров, здесь раньше не было. Поэтому нас встретили с любопытством, окружили и начали задавать вопросы, в том числе и связанные с политикой.
Некоторые немцы на заводе, не сталкивавшиеся раньше с русскими, верили нацистской пропаганде и относились к нам как к полулюдям, а иногда — с откровенной ненавистью или презрением. Но по мере общения и совместной работы у многих отношение к нам изменилось.
Население Золингена было обеспечено продуктами намного хуже, чем в Фуссеме, так как поблизости было очень мало бауэровских хозяйств. Наш быт также резко ухудшился, в Золингене не росли вдоль дорог фруктовые деревья.
В субботу 4 ноября Золинген, который до этого практически не бомбили, дважды подвергся сильным бомбежкам, много людей погибло. Пострадал и машиностроительный завод. А от зажигательной бомбы сгорел наш домик на корте.
Шеф завода Освальд Форст предложил нам самим где-то устроиться на ночлег у знакомых остарбайтеров, чье жилье уцелело, и наведываться на завод. Он рассчитывал, что через пару дней начнутся восстановительные работы. Хочу отметить, что шеф побеспокоился о том, чтобы для иностранных рабочих продолжали готовить обеды. На третий день после бомбежки нас поселили в душевой завода, и мы приступили к работе — выгребали мусор, вставляли оконные рамы, стеклили окна, ремонтировали крышу. Работали и немцы, и иностранные рабочие. Массированных бомбежек больше не было, но периодически появлялись одиночные американские штурмовики. Они вели обстрел города из пулеметов и сбрасывали небольшие бомбы. Форст распорядился начать строительство бомбоубежища для работников завода.
И среди немцев, и среди иностранных рабочих дициплина постепенно снижалась. У немцев появились скрывающиеся от армии, иностранцы самовольно меняли место работы без ведома биржи труда, некоторые бауэры держали у себя работников нелегально. Переиодически через город конвоировали партии военнопленных, перегоняя их подальше от прифронтовой зоны. Тех, кому удавалось бежать, остарбайтеры прятали у себя или устраивали у бауэров.
Бориса, меня и еще одного остарбайтера Андрея знакомые немцы приглашали ремонтировать крыши своих домов, пострадавших от бомбежки. Расплачивались деньгами или кормили. Отремонтировали мы с Борисом и крышу на доме шефа нашего завода Форста. Из-за ремонтых работ мы с Андреем попали в очень опасную ситуацию. Примерно за неделю до нового 1945 г. владелец пекарни попросил нас заменить в одной из комнат оконные рамы. Когда мы справились с работой, он накормил нас и дал с собой по буханке хлеба и по десятку сладких булочек.. Вернувшись к себе, мы угостили своих соседей. Но на следующий день на нас свалилась беда. Перед окончанием работы в цех вбежала одна из работниц, тоже остарбайтер, и, волнуясь сказала:
— Сергей, в вашей комнате двое полицейских и пекарь сделали обыск, и у тебя под матрацем нашли 200 марок. Пекарь говорит, что это те марки, которые пропали у него дома. Тебя и Андрея обвиняют в краже и хотят арестовать. Вам нужно срочно бежать.
Зная, что за кражу немцы наказывают очень строго даже своих, а остарбайтеров могут просто расстрелять, не разбираясь, мы решили немедленно скрыться. Временное пристанище нашли у итальянских рабочих, которые приняли нас без особых расспросов. Один из них сходил с запиской на завод и забрал нашу теплую одежду, которую соседи выбросили ему через окно. Следующую ночь мы провели у французов. Через несколько дней после нашего побега к бельгийцам, где мы тогда прятались, пришел Борис и сообщил, что буря утихла. На завод пришел пекарь, извинился, принес реквизированные у меня 200 марок и сказал, что деньги не были украдены. Оказалось, перед отъездом его жена перепрятала деньги и забыла ему об этом сообщить.
Борис сказал, что по его мнению мы можем возвращаться на завод. Мы пошли к мастеру домой и узнали, что он и шеф в курсе всех событий, считают нас невиновными, а пострадавшими и пообещал защитить от парторга. В ту же ночь мы вернулись на завод и утром вышли на работу. Рабочие цеха встретили нас дружелюбно и с сочувствием отнеслись к нашим невзгодам. Это было за два дня до наступления 1945 г. А 31 декабря к нам в комнату пришел пекарь с огромным тортом. Мы поблагодарили его и расстались дружески. В этот вечер мы пожелали друг другу следующий новый год встретить у себя дома.
В Германии во время войны издавалась газета для советских военнопленных и остарбайтеров. Если не ошибаюсь, она называлась “Русское слово”. В ней начали появляться сообщения, что освобожденных из плена и вернувшихся домой красноармейцев считают предателями родины и ссылают в сибирские лагеря. В то же время пошли слухи, что немцы уничтожают тех военнопленных и остарбайтеров, которых не успели эвакуировать до прихода американцев.
К Золингену приближались американские войска, и мы чувствовали себя между двух огней и не знали, что предпринять. Где-то в середине марта я увидел над лесом самолет с американскими опознавательными знаками. С него разбрасывали листовки. Я взял одну и прочел: “ Товарищи, не верьте немецкой агитации о том, что на родине вас считают предателями. Товарищ Сталин сказал, что плен — не позор, а несчастье. Родина ждет вас!”. Я собрал еще несколько листовок и принес своим товарищам. Они отреагировали на них радостно.
Андрей и Захар из нашей фуссемской команды нашли в лесу автомат с двумя кассетами патронов и винтовку. Мы решили на всякий случай припрятать оружие.
Одной из девушек-остарбайтеров, той, что предупредила меня и Бориса о возможном аресте во время недоразумения с пекарем, поручили убрать кабинет парторга. Он находился на первом этаже, под комнатой, которую занимали мы. Там хранились партийные документы. Закончив уборку, девушка нашла меня и сообщила, что под креслом парторга она обнаружила тайник. Открыв крышку, увидела там много каких-то пакетиков. Один захватила с собой. Взяв пакет, я прочел: “Sprengstoff” (Взрывчатка). Я попросил девушку молчать, и ввел в курс дела Бориса и Андрея. У нас появилось подозрение, что парторг хочет взорвать завод, возможно, вместе с нами, и мы решили быть настороже.
В середине дня 16 апреля появились слухи, что американцы приближаются к городу. Слышна была артиллерийская стрельба. Чувствуя, что возможна диверсия, мы с Андреем и Борисом собрали всех остарбайтеров, объяснили ситуацию и попросили по возможности не находиться в помещении.
Наступил вечер. Мы сидели на скамейках рядом с главным входом в помещение завода. Неожиданно появился парторг. Мы беседовали около получаса, и он все время старался уговорить нас уйти в свою комнату. Главными собеседниками его были мы с Борисом, все время повторяя, что выспаться успеем. Видя, что мы являемся главным препятствием для выполнения его плана, парторг отозвал нас в сторону и, остановившись на лестнице у входной двери, сказал:
— Если вы будете и дальше ждать своих союзников и не зайдете в помещение, я применю оружие.
— Зайдем, когда потребуется, — резко ответил Борис.
Парторг не сдержался, ударил Бориса по лицу и выхватил пистолет. Но выстрелить не успел, автоматная очередь, выпущенная из-за двери, сразила его, и он упал на ступеньки лестницы. Мы спрятали тело в обломках ближайшего разрушенного здания и, опасаясь, что завод заминирован, ушли ночевать в ближайший лес.
Освобождение
Проснулись мы на рассвете. Вокруг была тишина. У дороги увидели множество брошенных машин, людей возле них не было. Меня направили на разведку к домику бауэрши, у которой работал наш знакомый остарбайтер Виктор, со мной пошла одна из девушек, работавших на заводе. Возле дома мы услышали оклик и увидели солдата, направившего на нас автомат. По каске и форме я догадался, что он американец и, вспомнив институтский английский, сказал, что я русский, здесь мой товарищ Виктор. Солдат опустил автомат и постучал в дверь. Дверь открыл Виктор и, увидев меня, закричал:
— Серега, мы уже свободны со вчерашнего дня!
Девушка побежала в лес и привела остальных. Вместе с американской частью мы вернулись в Золинген и пошли на завод. Мы не знали, какая встреча нас ожидает, поэтому вооружились. Раздобыть оружие было легко, его много валялось в брошенных атомобилях. Заводские цеха опустели. Остарбайтеры решили больше не работать на заводе. Шеф с этим согласился и разрешил пока жить в заводском общежитии. Правда, с довольствия нас сняли, пришлось самим добывать себе пропитание. Но тогда это было несложно, так как, отступая, немецкие войска бросили очень много имущества и продуктов.
После первого мая нам сообщили, что на окраине города организован сборный пункт советских граждан. Там будут регистрироваться остарбайтеры и военнопленные перед отправкой на родину. 3 мая мы перебрались туда. В конце мая в связи с перераспределением зон оккупации американцы покинули Золинген, и вместо них пришли англичане. Через некоторое время у нас появился английский полковник вместе с нашим капитаном и сообщил, что в середине июня начнется репатриация всех иностранцев.
Накануне отъезда мы с Борисом зашли на завод, попрощались с теми, кто поддерживал с нами хорошие отношения, поблагодарили их и пожелали поскорее восстановить страну и зажить нормальной жизнью. Зашли мы также домой к Виллли Монгаймиусу попрощаться с ним и его женой.
В Вупертале нас ожидал пустой товарный поезд на Магдебург. Граница между английской и советской зонами оккупации проходила по Эльбе. Выгрузившись из поезда, мы направились на противоположный берег. Когда проходили по мосту, нас бегло осматривали советские солдаты. Вновь прибывших разместили на территории воинской части, поставили на довольствие и зарегистрировали. Я снова стал Георгием Гелевым. Через пару дней нас перевезли в Ораниенбург на территорию бывшего концлагеря Заксенхаузен. Мы сразу же написали письма родным. Я в Харьков, где жили мои мама и отчим, и в Богуслав, где жила моя бабушка.
В задачи пункта репатриации входила проверка правильности воинских званий, сообщаемых репатриантами, а также выявление полицейских, власовцев и др. Звания проверяла группа офицеров, имеющая связь с центральным архивом, а выявлением, как тогда говорили, вражеских элементов — работники смерша (смерть шпионам). Смерш не верил словам, в подтверждение нужно было представить либо документ, либо нескольких свидетелей.
Наша золингенская команда прошла проверку легко. У всех нас были свидетели, подтвердившие, что мы не принадлежим к вражеским элементам.
В конце июля наш лагерь пешим порядком передислоцировали во Франкфурт-на-Одере. Здесь нас поселили не в лагере, а в отдельных свободных помещениях. Нас никуда не вызывали, только сообщили, что мы зачислены в 377-й запасной стрелковый полк. Появился адрес, по которому мы могли получать письма. И остарбайтеров, и военнопленных отправляли на родину очень медленно, так как в Германии их было очень много. В начале сентября объявили, что на днях отправят в город Козельск Калужской области, где мы пройдем окончательную проверку. Предупредили, что дорога будет долгой, и предложили оборудовать пустые товарные вагоны. Вокруг было много разрушенных домов, так что мы легко нашли материалы и соорудили в вагонах нары и столы. А мы в свой вагон принесли даже пианино, которое нашли в одном из домов под обломками.
Правда, довезти пианино до Козельска не удалось, в Польше мы обменяли его на продукты, так как выдаваемых в дороге сухих пайков нам не хватало. Эшелон прибыл в Брест. В Козельск прибыли в конце сентября. Нас разместили на окраине в лесу в землянках какой-то воинской части. Мы сразу же написали письма своим родным и знакомым, сообщив свой адрес. Проверку смерша я прошел еще в Германии и теперь ожидал справку из архива о воинском звании. В начале декабря я был вызван в комиссию, занимавшуюся демобилизацией. Мне сообщили, что в документах центрального военного архива я не числюсь лейтенантом и могу быть демоблизован только как рядовой. Я дал согласие и 5 декабря 1945 г. был демобилизован.
После войны
После войны я женился и поселился в г.Киеве. Когда мы сдали на прописку паспорта в 13-е отделение милиции, мне сказали, что в течение суток я должен покинуть Киев и выехать за 101-й километр. Причину изгнания не сообщили. Я пошел в НКВД выяснить все обстоятельства. В бюро пропусков меня направили к майору. Он выслушал мои жалобы и сказал:
— Вот вам бумага и ручка. Опишите подробно, когда, в каких городах и на каких преприятиях вы находились и чем там занимались.
Когда я закончил свои мемуары, майор сказал, чтобы я никуда не уезжал и зашел через два дня.
Когда я снова пришел к нему, он предложил мне закурить и, улыбаясь, произнес:
- Идите в милицию и прописывайтесь. Но услуга за услугу. Завтра вы и ваша супруга оденьтесь, по возможности, приличнее. Утром на работу к вам приедет на машине кинооператор. Где и как вас снимать, он знает. Ваша задача — побольше улыбаться и выполнять его указания.
На следующий день к месу нашей работы подъехала “Победа”. В ней были шофер и кинооператор. Сначала он снимал меня на рабочем месте, потом мы ездили по городу, и нас с женой снимали на футбольном матче, на прогулке в парке и в кафе за чашкой кофе. Мы поняли, что снимается хроника о том, как хорошо живется в Советском Союзе бывшим военнопленным для показа за границей. Прописали меня в милиции без малейших вопросов. В конце 1948 г. меня назначили главным конструктором машин, но через неоторое время меня вызвал к себе главный инженер и сказал:
- Вы хорошо работаете, и претензий к вам у меня нет. Но по некоторым причинам, которые я не могу вам сообщить, вы можете занимать только должность старшего инженера, но не главного конструктора.
Я снова стал сдельщиком. А через некоторое время одна из машинисток сообщила мне по секрету, что печатала список сотрудников, которые по приказу Минуглепрома СССР должны быть переведены на работу в районы Крайнего Севера. В списке были все те, кто находился в плену и в оккупации, в том числе и я. Чтобы снова не скитаться по свету, да еще с маленьким ребенком, я срочно уволился и три месяца искал работу. Мне везде отказывали, хотя везде требовались конструкторы.
После 1956 г. я не ощущал особых притеснений из-за того, что был в плену. Правда, многих сотрудников посылали в командировки за границу, а меня нет. В конце 1977 года решил уйти на пенсию. Через два месяца пенсионного отдыха я понял, что это не для меня и позвонил знакомому директору Киевского завода строительных материалов. Так в начале 1978 года я был зачислен на завод на должность слесаря 6-го разряда. Это давало мне возможность получать и пенсию, и зарплату. На заводе я проработал 21 год и вышел на пенсию вторично.
На заводе я занимался разработкой нового оборудования. Судьба свела меня с немцами еще раз. Киевсий завод стройматериалов стал АО “Стоймак-Кнауфф”. Началась реконструкция предприятия. Для монтажа и отладки оборудования, завезенного из Германии, приехали монтажники-немцы.. С монтажниками Иоханом Кранцем и Гарри Уршпрунгом я сошелся очень близко и даже подружился. Гарри жил в Дюссельдорфе, который находится в 30 км от Золингена, где я прожил около года во время войны. Я попросил Гарри, если он будет в Золингене, сфотографировать несколько памятных для меня мест и прислать мне фотографии. Через три недели после отъезда Гарри в Германию получил бандероль с альбомом фотоснимков.
Постепенно уходят из жизни друзья и знакомые, и это очень печально. Я чувствую, что “снаряды падают все ближе и ближе” и, оглядываясь назад, вспоминая прошедшую жизнь, вижу, что некоторые ее этапы прожил бесцветно и неинтересно. Был здоров, не бедствовал, но жизнь не ценил, ожидая чего-то лучшего в будущем. Ошибки свои я понял только теперь, поэтому молодым советую не надеяться на лучшее будущее, а жить настоящим и так, чтобы, говоря словами писателя Николая Островского, “не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы”.
Закончив и перечитав свои воспоминания, я подумал, что некоторые могут упрекнуть меня в приукрашивании взаимоотношений между немцами, военнопленными и остарбайтерами. В моем рассказе немцы выглядят благороднее, чем в нашей литературе и кинофильмах. Поэтому я хочу сделать некоторые пояснения. В Германии во время войны были лагеря различных типов, в книгах и фильмах их нередко путают. В одних содержались военнопленные до распределения их на работу. В других под охраной жили военопленные, работающие на различных предприятиях. И были концентрационные лагеря, где находились беглые военнопленные, политзаключенные, уголовники и евреи. Все ужасы жизни узников фашизма, отраженные в литературе и кино, чаще всего имели место в концлагерях, где людей целенаправленно истребляли. Но я считаю, что самые ужасные условия были в лагерях, где до конца 1941 г. содержались военопленные первых месяцев войны. В концлагерях людей умерщвляли, но это была быстрая смерть. В лагерях типа смоленского, ярцевского, алитусского люди, заедаемые вшами, спали вповалку на земле или на холодном полу и умирали медленно и мучительно от голода, холода, ран и болезней.
Военнопленные, работавшие на предприятиях, жили, как заключенные, под охраной, но имели простенькие постельные принадлежности и питание, позволявшее выполнять возложеную на них работу.
Остарбайтеры жили без охраны в общежитиях или у хозяев. Они могли свободно перемещаться в пределах деревни или города, а с разрешения полиции посещали соседние города. Работавшие на предпрятиях питались в общей столовой и получали зарплату.
Я уже упоминал, что отношение рядовых немцев к советским людям изменялось в лучшую сторону по мере общения. Но были и жестокость, и зверства, и хамство, я об этом тоже написал. Но считаю, дело не в том, что люди, которые так поступали, были немцами, они просто были плохими людьми. Думаю, пришло время осознать, что Землю населяют не англичане, французы, немцы, русские, украинцы и так далее, а земляне, имеющие равные права на пользование земными богатствами, которые нужно беречь.
Всем нациям пора объединять свои усилия для сохранения жизни на Земле, ее природных ресурсов и прекращения войн.
Безбожники, евреи, христиане,
Кто различал вас в боевом тумане?
Один пред смертью был у вас завет:
“Живые, сделайте светлее этот свет!”
(Джо Уоллес в переводе Самуила Маршака)
Георгий Наумович Гелев умер 19 августа 2003 года. Когда его хоронили, во время церемонии прощания некоторые сотрудники и знакомые подходили и целовали ему руку — первые — как своему учителю, вторые — в знак благодарности за его труд.
